Великая тайна артиста

У великого артиста и тайна должна быть великая. И у него такая есть. Тайна эта так велика, что он от самого себя ее прячет. Иначе, – если бы он осознал ее содержание во всей полноте, – его личность была бы разрушена. Нет, не так. Была бы разрушена иллюзия личности. Ведь великий артист – не личность. И быть ею не может – по несовместимости с основной функцией. Он крайне внушаемое вместилище элементарных реакций. В этом состоит первый секрет его влияния на душу публики. Второй же заключается в том, что сила его влияния прямо пропорциональна степени его внушаемости. Великий артист – катализатор таких же элементарных реакций в организме высокочувствительной тетки. Задача в том, чтобы как можно точнее резонировать в ответ на ее полусознательные вибрации и таким образом создавать иллюзию, будто это он, артист, нечто сообщает ей, а не тетка ему, будто это он заставляет ее что-то ощущать (ей-то кажется, что чувствовать и думать), а не она проецирует на него свои мутные чаяния. Такой вот психический симбиоз. А дальше начинается лавинообразный процесс конструирования образа артиста и продвижение его в сферу величия. Стадо баранов в галстуках и пиджаках, боясь хоть на шаг соступить с тропинки теткиных предпочтений, покорно бежит угадывать ее реакцию и оформляет в словах и действиях то, что сама она внятно выразить, во-первых, неспособна, а во-вторых, не захочет, даже если бы и смогла, – ведь тогда ее влияние ограничивалось бы кругом себе подобных. А между тем кто посмеет оспорить великую силу теткиных вибраций! Все диктатуры Нового времени, от Революции Гильотин до Унылого Лубка, построены на них. И даже там, где царит экзотическая деспотия в демонстративно маскулинной реализации, сам капризный тон политического режима выдает его психофизиологическую основу. Как и великий артист, великий диктатор лишь резонирует в ответ на самоубийственные позывы сентиментальной публики. Диктатура театрального зала и диктатура тоталитарного правления построены на одних и тех же принципах. 

В нежной юности он наивно мечтал говорить на языке совести и остроумия, подставляя к лицу зрителя пресловутое зеркало. И не учел, что зеркалом является он сам и что для того чтобы быть зеркалом, нужно быть совершенно пустым. Пока ты несешь что-то свое, ты не умеешь отражать. А научившись, отражаешь не что иное, как лицо зрителя. Не учел, что принцип зеркала выходит далеко за рамки сценической условности и что зритель увидит только то, что хочет увидеть. Ты не можешь, – да уже давно и не хочешь, – нести публике, которая тебя воспитала, ничего другого, кроме отражения ее собственных страстей. И даже если сменить публику – уехать куда подальше на гастроли, например, – ты сможешь влиять только на тех зрителей, которые подобны воспитавшим тебя. Для остальных же будешь просто нелепым кривлякой. 

В редкие и непродолжительные минуты просветления, когда отдохнувшее сознание еще не успело после глубокого сна включить механизм самообольщения, он завидует средневековым скульпторам – или даже их произведениям. «Вот я прыгаю перед этими уродами такой же, как они, отвратительной куклой, из кожи вон лезу, чтобы угодить их скучающему вкусу, испускаю седьмой пот – и едва удостаиваюсь одобрительного зевка, а вон тот каменный некто, – с мечом или без меча, в латах или в сутане, – стоит не шевелясь, и смотреть на него, прислушиваться к его молчанию можно бесконечно, и никогда не скажешь, что все уже увидел и услышал, что слушать больше нечего и смотреть надоело. И ведь никакими параметрами его силу не измеришь – ни пропорций там, ни прочих хитростей. Вот это действительно тайна. И мне ее не постичь». 

Рубрика: 
Выпуск: 

Схожі статті