Криница счастья

Если бы в селе Бараново объявили конкурс на лучшую усадьбу и удостоили меня чести быть членом жюри, то я предложил бы присудить первое место Раисе Семеновне и Андрею Карповичу Кирилюкам. Их аккуратный домик, взобравшийся на взгорок, невысокий заборчик радуют глаз свежей синевой. Во дворе – цветы и чистота, какой у иной хозяйки и в хате не бывает. Высокий абрикос, отяжеленный набирающими зрелость плодами, и виноградная лоза, напоенные заботливыми хозяевами водой из собственной криницы, дарят спасительную тень от солнцепека. В этой тени и повели мы неспешный разговор об их житье-бытье, по которому они идут рядышком плечом к плечу и сердцем к сердцу вот уже шестьдесят три года. Андрей Карпович, как он говорит, оттоптал по житейским путям-дорогам 92 года, а Раиса Семеновна на восемь лет моложе. Тут же она поправляет супруга:

– Добавь еще четыре месяца. 

И с гордостью говорит:

– Все мы тут сделали своими рученьками.

Опираясь на палки, потихоньку идет по бетонным плитам к кринице.

– Вот эти плиты сами вылили. Пять тонн одного цемента ушло. Молодые были, хваткие, до работы жадные, – вторит ей Андрей Карпович.

– Зато со своей водичкой теперь, холодненькой, – говорит хозяйка.

– Так криницу мы сотворили, когда мне уже шестьдесят стукнуло, – отозвался муж и, посветлев худощавым лицом, поведал мне, как они добывали воду: – Пока здоровье позволяло, таскали ведрами от школы, до упаду. А потом скопили денег и наняли ребят, что колодцы рыли. Они прошли на десять метров вглубь и наткнулись на плиту. И все – баста! 

Тогда Андрей Карпович спустился в шурф по веревке. Раиса подала молоток, топор, зубило и другой причиндал.

– Ударил со всей силы раз-другой, а плита подо мной ходуном, земля посыпалась, – вспоминает Кирилюк. – Испугался: завалит и тут мне амбец. Раиса кричит: «Вылезай», за веревку дергает, а я думаю: «Какой же я хозяин без своей воды? Потихонечку буду долбить, доберусь до счастья».

Андрея Карповича вместе со мной внимательно слушает Татьяна Петровна Велева – директор Бель­чанской общеобразовательной школы, носящей имя своего питомца старшего лейтенанта милиции Александра Одария, погибшего в схватке с преступниками.

– Ну и как же пошло дело? – спрашивает Юрий Александрович Петрусенко – родственник Одария, всегда желанный гость в этой школе. И в этот наш приезд он пообщался с педагогами, учениками, получившими свидетельства об окончании 9-го класса, подарил школе картину.

– Пробил я сначала дырочку, а потом раскрошил по частицам твердь, чтоб ведро пролазило. Вытащила меня Рая, а через два или три дня, точно уж и не помню, водичка появилась. И пьем ее до теперь.

– И не только мы. Даже сосед, который твердил, что ничего у нас не выйдет, – добавила Раиса Семеновна и извинилась, что с угощением не готова. Затем, пригрозив захлебывающемуся в лае цепному сторожу палкой, пропела:

Ой заріжу горобця,

Та й наварю холодця.

Із крилець холодець,

Із грудинки голубець.

А шию я начиню –

Усіх гостей накормлю.

Под общий смех Татьяна Пет­ровна, медсестра Светлана Андреевна Резниченко и завхоз школы Валентина Григорьевна Дедус, периодически наведывающиеся к ветеранам, хоть это и непросто при здешнем бездорожье, начали накрывать на стол чем бог послал. А мы продолжили беседу.

– Андрей Карпович, ваша юность пришлась на военное лихолетье. Что помнится?

– Всякое. Только семилетку одолел тут, в Бараново, – война. Через пару месяцев румыны пришли. Волнами на Одессу катились. Вон те, что внизу, улицы были забиты. В селе – новый порядок. Всех гоняли на разные работы. Румыны били, издевались. Я прятался то в колодце с боковым лазом, куда в ведре опускали какую-то еду, то в яме. Однажды чуть не замерз. Решил в брошенной хате погреться. Пристроился на лежанке возле печки. Только смежил глаза, в дверь застучали прикладами, кричат что-то по-своему. Я – под лежанку, прижался к стенке, затих. Вошли румыны, стали светить фонариками, галдят. Трое начали раздеваться, а двое вышли. На лежанку завалился, как я понял, офицер. Другие – на кровати. Лежу – не дышу. Не дай Бог кашляну, чихну… Так с час пролежал скрюченным. И тут застучали в дверь, что-то прокричали, а румыны оделись и вышли. Вот тогда, Виктор Иванович, мое сердечко могло разорваться.

Помню, как наши пришли. Атакуют Бараново, а немец бьет из пулемета, подняться не дает. Только закричат наши «ура», кинутся вперед, а он снова строчит. Я заметил, что стреляют из вышки, а оттуда все как на ладони видно. Увидел пушку и побежал к ней. Рассказал, где пулемет. Только хотели пушку развернуть, немцы, видать, ее заприметили и начали минами кидаться. Из расчета остался живым сержант. «Помогай!» – закричал он, и мы вдвоем развернули пушку. «Подавай снаряд!». Первый выстрел не удался точным, а вторым пулемет накрыли. И наши снова – в атаку. Немцы открыли стрельбу, и очередь ударила в щиток. Он-то и спас меня тогда. Так вот я и начал свою войну.

Как село освободили, в военкомат нас собрали. Приказали подносить боеприпасы к фронту. Распутица была такая, что даже тягачи вязли в грязи, лошади выдыхались. А мы с ящиками на горбу аж до Раздельной доходили по слякоти. Бывало, падали с ног, но поднимались снова. Пришлось и повоевать за нее. Пленных тогда много взяли.

Когда из Одессы фашист ушел, нас вернули домой. Мы пахали на коровах, сеяли, садили. Потом убирали урожай. Лозунг один: «Все для фронта!». А осенью опять в военкомат вызвали. Мне неполных семнадцать было. В учебную часть послали. Но не дослужился я там до младшего командира. Собрали нас – и в вагоны, на фронт. Попал под Люблин. Взяли его, и я увидел крематорий. Открыли ворота гаража метров сто на двадцать, а он забит волосами. В другом – обувь. И взрослая, и детская. Я долго не мог ни пить, ни есть, ни спать. Жуть охватила. И теперь, как вспомню, муторно.

– Андрей Карпович, и даже нар­комовские сто граммов не пили? Сейчас кое-кто утверждает с телеэкранов, что в них добавляли наркотики.

– Да ерундят они. Само спиртное это ж тоже наркотик. Не все остограммливались. 

– Почему? Ведь это боевой дух поднимало.

– Да потому, что с трезвым умом легче было приспособиться к обстановке. А пьяному что? Море по колено. Вот под градусами бывало и шли в полный рост под пули, когда надо было пригнуться, а то и ползти. Сколько таких храбрецов полегло зазря, я видел.

– Думаю, ваше мнение найдет поддержку среди настоящих фронтовиков.

– А мне врать ни к чему. Правда она и есть правда. Были ведь ничем не оправданные потери? Были. После взятия с боями польского Хелма мы вышли к Одеру. Мост немцы взорвали, а нас пустили вплавь. Вода ледяная. И тогда многие утонули ни за что ни про что. Можно ведь было найти какой-то вариант еще. Я чудом выжил и на Зееловские высоты добрался. Вот там продуманнее действовали. Тогда я еще не знал, что Гитлер назвал высоты эти замком Берлина. Вот там такие солдаты, как и я, ломали тот замок. Вкапывались в неподатливую землю. Оставляли политые потом окопы, атаковали под пулями, снарядами, минами. Ой, не хочется вспоминать. До Берлина я не дошел. О победе узнал, как говорится, на марше. Не верилось даже.

– Домой отправились в радости?

– Какое домой… Сформировали батальон сопровождения составов. Грузили в вагоны станки, спирт, сахар. Мне пришлось иметь дело и с архивом. Немцы вывезли из Ленинграда его. Запомнились станки никелированные, хоть как в зеркало глядись. Было это в Лейпциге, на подземном танковом заводе. Прямо-таки целый город под городом. При погрузке, помню, станок оборвался с салазок и накрыл моего друга Колю Бышлегина. Жалко было, аж заплакал. Войну человек прошел, а тут…

Я прерываю Андрея Карповича, положив руку ему на плечо, и увожу от военной темы на мирную стезю.

Уняв волнение, он продолжил свой неторопливый рассказ:

– Демобилизовался, отслужив верой и правдой еще семь лет. Это, считай, в тысяча девятьсот пятьдесят втором. Сержантом был. Двадцать две грамоты получил. Ламповым приемником наградили, а тогда это было о-го-го. Предложили пойти на офицерские курсы. Отказался. Дома ждали мать, настрадавшаяся в оккупации, отец без ноги. Сталинград отвоевал, а под Харьковом рубануло. И братишка Иван, раненый тут уже, на Днестре. Так что в Бараново мне надо было вертаться на подмогу.

Приехал. Предложили в милиции служить. Не принял. Подался на курсы комбайнеров. Окончил, и, чай, три года на «Сталинце-6» урожайничал. Но вижу, что работа эта сезонная, и решил в водители. Получил права через шесть месяцев и устроился в Севериновскую МТС, бензовозничать. Заметили меня там, и стал я директора возить на легковушке. Как-то встретил Раису. Ну и уже других не искал. Вижу, не только красивая, а и работящая, хозяйственная, старательная.

– А я как-то сразу поверила тебе. Особенно, когда ты узнал, что я из бедной семьи, – сказала Раиса Семеновна. – Переживала, когда на аккордеоне в клубе играл. Все танцуют, а я стою.

– Может быть, сыграете, Кар­пович, а Семеновна споет? – попросила Татьяна Велева. 

Но супруги застеснялись и продолжили воспоминания о работе в колхозе имени Горького, куда из МТС перебрался Кирилюк, поближе к невесте. Там и завершил свой пятидесятилетний трудовой путь. Жалеют старики, что теперь от того коллективного хозяйства не осталось ни рожек, ни ножек. Лишь до сих пор стоит у развалюхи бюст пролетарского писателя.

В откровенной беседе мы и не заметили, как быстро пролетело время. «Старики вы, мои старики, дайте я вас расцелую», – сказал я на прощанье.

– Андрюша будет жить до ста лет, а я на восемь лет и четыре месяца отстану. Нам еще уродит грушенька, что весной посадили, – сказала Раиса Семеновна. И будто в подтверждение деревце затрепетало темно-зеленой листвой.

Мы пожелали ветеранам добра и душевного покоя. А они им так нужны. Андрей Карпович недавно перенес тяжелую операцию. Раиса Семеновна кормила его с ложечки и поставила на ноги.

Так вот они и прожили долгую жизнь – плечом к плечу, сердцем к сердцу, – подарившую им незаиленную разбродом криницу счастья.

Возвращаясь в Одессу, мы ехали меж полей, радующих глаз тучностью предукосного ячменя, выбрасывающей колосья пшеницей, ровнорядными плантациями подсолнечника, набирающей силу кукурузой. И думалось, что нынешние сеятели должны быть благодарны именно таким людям, как Кирилюки, не жалующимся на судьбу, а творящим ее. А дочери Надежда и Галина, три внука и восемь правнуков могут гордиться своей родословной, корни которой подпитывают порядочность, любовь к труду и людям.

 

 

Рубрика: 
Выпуск: 

Схожі статті