- Михал Михалыч, каждый человек рано или поздно сталкивается с

понятием "левые деньги". Когда это впервые произошло с вами?

- Когда работал в порту главным механиком ремонтностроительного управления. Начальником у нас тогда был Россис, толстый и жутко энергичный человек, как и все толстяки. И вот помню, пришли к нам однажды какие-то люди и сказали, что в порту стоит вагон с лесом, который им нужно выгрузить на машину. В те годы это было глубоко незаконно. Крановщика на месте не оказалось, и они попросили меня: "А вы сами можете сесть на кран?". Я гордо заявил: "Я механик, как я могу?". На что они ответили: "Так не бесплатно же, а за 300 рублей". Получал я тогда 890 дореформенными рублями, поэтому поехал и разгрузил этот вагон бревен. Кстати, впервые в тот день работал на кране. Эти 300 рублей были первыми левыми деньгами в моей жизни. Позже я разъезжал на кранах со страшной силой, ломал шлагбаумы задними надстройками, потом сам же их и ремонтировал. Однажды заехал автопогрузчиком в "Победу" начальника порта. Кошмар! Я въехал вилами ей в "зад", пробил крыло, а там шофер спал. А вообще, первые мои деньги - это стипендия, когда поступил в институт. В школе не подрабатывал, нам родители выдавали какие-то копейки на кино и булочку. Но тогда деньги особо ничего не значили, во времена карточной системы на них трудно было что-либо купить.

- Вам ведь несколько лет приходилось очень экономить и даже одалживать. А когда ваша жизнь наладилась в этом отношении?

- Наверное, когда Райкин заплатил мне 500 рублей, что по тем временам считалось большой суммой. До этого я жил в Ленинграде практически без средств и от отчаяния пошел к жене Райкина - Руфе Марковне, сказал, что уезжаю, что уже нет никаких сил одалживать у Ильченко и Карцева. И Аркадий Исаакович выплатил мне гонорар, перерасходовав все авторские средства, которые полагались театру. С тех пор мне стали немножко платить, а когда вышел спектакль "Светофор", я получал уже до 1200 рублей в месяц и считался богатым. Когда Райкин играл твой спектакль, - это всегда были огромные деньги, потому что советская власть платила 2,7% сбора. А билеты на Райкина были дорогие, залы огромные, он ведь был номер один. Я тогда стал приближаться по заработкам к композиторампесенникам. Так что живу хорошо уже довольно давно. Когда твое имя становится известно и тебя помнят и ценят, начинается другая жизнь.

- Наверное, приобретать, как и терять, - это особое умение, даже своего рода философия. Она изначально присутствует или приходит с опытом?

- Сейчас я уверен, что известный человек может остаться совершенно без денег, но не пропадет, потому что те, кто его любит и знает, помогут со всех сторон. Накапливать нужно память о себе, беречь имя, потому что это и есть твой счет в швейцарском банке. Умножать и хранить понастоящему можно и нужно только духовные ценности, которые у тебя ни вор не украдет, ни инфляция не съест. О деньгах я совсем не беспокоюсь, но страшно переживаю, когда не пишется, когда нет юмора. Сейчас другие люди и другое представление о смешном. Вообще, мне кажется, что если только смешить, это уже пошловато. Когда я или мои друзья включаем телевизор, а там идет "Аншлаг", то тут же его выключаем с воплем и скандалом - кто быстрее выключит. Невозможно это стало слушать. Вообще, братьяюмористы настолько серьезные люди, что хоть и именуются юмористами, но заняты совсем другим. Ведь самое страшное то, что человек, который говорит как бы от себя, выйдя на сцену, перевоплощается, становится другим. Но Окуджава, например, не становился другим. И Высоцкий не становился другим. Извините, я тоже не становлюсь другим, я такой, какой есть в жизни, просто я могу шутить на сцене, оставаясь самим собой. А тот, кто перевоплощается... Вот там происходят катастрофические случаи.

- Вы очень ярко описали типаж "новых" русских, а какое впечатление они производят в личных встречах?

- Я считаю, что крупные состояния заработаны действительно умными и выдающимися людьми. Подчеркиваю - по-настоящему крупные. Но в том, что они их заработали, есть и огромный элемент случайности. Судьба распорядилась так, что в момент приватизации человек оказался в нужном месте, верхом на золотом мешке. Он не создал, как Клопецкий, Ильичевский порт или Южный. Не придумал завод удобрений, металлургический комбинат, трубный завод и не открыл "нефтерождение". Он просто оказался в структуре ЦК ВЛКСМ или партии. Либо был директором и воспользовался ситуацией. Если не он, то кто-то другой ею воспользовался бы. Когда распродавали акции, у него была возможность за копейки купить большую часть, а это и есть элемент случайности.

- А "новая" буржуазия только на признания в любви щедра или умеет и по-другому свое уважение проявлять?

- Ну конечно! Сейчас, правда, гораздо сложнее найти спонсора: если раньше тебе давали чужое, то теперь свое. Но все-таки для издания книги приходится искать поддержку, и если бы с помощью газеты <бизнес>мы нашли кого-то, кто помог издать книгу в Украине, это было бы замечательно. Раньше, в период бешеных прибылей, все дарили. На мое 60-летие просто шло соревнование, кто больше. Был огромный юбилей во Дворце молодежи, приехало много народу из разных стран. И ребята, которые вертелись возле ВАЗа, через них шел поток автомобилей, подарили мне "джип" Ford Explorer. Я его потом продал, потому что на нем трудно было ездить. Он раскачивал так, что меня тошнило. Кроме того, документов на машину я так и не видел. А душой чувствовал, что в этом есть что-то криминальное. Но, несмотря на невезение, связанное с "джипами", включая последнюю историю, когда украли мою машину вместе со мной, я люблю эту модель, у меня автобусная посадка. Я люблю под собой мощь и проходимость, и вот пал жертвой роковой страсти. Всем приношу извинение за беспокойство, за переживания. Возраст в соединении с глупостью - страшная вещь. Но мне нравится самому сидеть за рулем, и высоко сидеть, особенно в пробках: из "джипа" ты видишь, что происходит вокруг.

- Экстремальный случай, как недавняя история с "джипом", показывает не только частное отношение, а и общий срез времени и общества. И у вас была возможность это увидеть...

- Как ни странно, журналистам спасибо! Хоть какая-то защита. Они раньше других стали профессионалами, хотя бывают и противные. В любом ЧП в выигрыше, как всегда, телевизионщики. Вот кто бегает от покойников к живым, передавая новости, вот кто дежурит у взрыва, чтоб не спасти, а показать. Полная тишина наступает только в двух случаях: если нет всех и если нет тебя. И люди гибнут без конца. Что по-настоящему совершенствуется? Спички - не меняются, лампы - не меняются, велосипед - не меняется. Оружие - каждую секунду. И мы хотим, чтобы оно не применялось? Подлость стала подвигом. Мерзость - литературой. Кто для нас сейчас Родина? Вот этот милиционер с "будкой", которая в будку не влезает? На нищенской зарплате с огромным милицейским животом? Или вот этот департамент в золотых очках на раздаче пособий? Или бандит, который ждет тебя всюду, если ты что-то своими руками, ногами, головой заработал? Или олигарх, переходящий из тени в тень? Он тоже боится Родины, сам сидит за забором с собаками в рубище из сурового полотна. Теперь все ждут, когда Родина на них посмотрит и приспособит. И научит чему-то полезному для себя, а значит, для всех.

- А что вы думаете об американском типе отношений, когда родители платят собственному отпрыску за уборку квартиры или за то, что он нянчит младшего брата?

- Я точно знаю, что дети очень богатых людей в Америке сами зарабатывают мытьем машин и официантами. Видимо, это правильно, рабочий навык входит в формулу элементарного выживания и необходим каждому. Мой старший сын Максим, который живет в Америке, свой первый доллар заработал тем, что удачно пошутил. И рассказал мне об этом с нескрываемой гордостью. На Западе давно сформировалась буржуазная аристократия, у которой, кроме капитала, есть прекрасное воспитание и образование. Но там не принято выделяться среди сверстников, поэтому внук королевы Англии учится в обычном университете вместе со всеми. А в Москве есть экономическая школа, где обучение стоит $35 тыс. в год, и туда берут детей с 7 лет. За ними приезжает машина с охранником, они кричат на педагогов... В общем, это не просто малоприятные вещи, а и развращение малолетних. Но там битком... В эту школу невозможно пробиться.

- Конечно, на образовании детей не стоит экономить, но, очевидно, это не тот случай. А какая самая крупная инвестиция в вашей жизни?

- Я построил в Одессе дом, но брал под это кредит в банке. Очень рад, что быстро рассчитался, мне понравилась такая форма. Есть такое понятие "ч.д." - чужие деньги. Нужно чаще ими пользоваться, мы не должны бояться брать банковские кредиты, строить на них, вести дела. Человечество очень правильно придумало эту систему.

- В люди с вами выйти действительно целая проблема, стоит остановиться на улице, через пять минут аншлаг...

- Да, я уже не могу пойти на Привоз, как раньше, не могу вертеться в толпе и впитывать. Я сейчас должен все изобретать, как велосипед, и на это уходят все силы. А раньше только собирал. Так легко было ходить и пастись на лугу, где всходило все. Теперь, где бы я ни появился, закрываются рты: все хотят слушать меня, а я хочу слушать всех. И это дикое противоречие. Не думаю, что можно родить какие-то принципиально другие мысли, ведь это самое древнее, что есть в творчестве. И уже столько умнейших и талантливых людей жило до тебя! Но дать какой-то оттенок, поворот - это надо изобрести. А раньше я открывал окно или садился в трамвай и слушал. Сейчас куда ни пойдешь, начинается столпотворение, к тебе пристают: скажите, скажите... А я уже все сказал! Теперь в Одессе при мне даже стесняются ругаться, сразу начинается шепот: "Миша здесь, веди себя тише". То есть последние полтора десятилетия я живу под контролем окружающих, самых доброжелательных людей. Они начинают меня стесняться и перестают разговаривать. А я ж хочу поговорить! Поэтому мне приходится много выпивать по первому же предложению. Ты ж не скажешь "нет". Мол, извините, мне спиртного нельзя, мне стакан сока. Бери водку, не умничай. Ты посмотри вокруг, как пенсионеры живут, что педагоги едят. Молодежь без перспектив, а тебе спиртного нельзя. Пусть все передохнут, а я, значит, буду трезвым. Пусть все окоченеют, а я в спортзале. По той же причине и Володя Высоцкий пил. Когда я его однажды спросил: "Сколько ты можешь выпить?", он сказал: "Четыре литра". И я понимаю, откуда это шло - от желания разговаривать с людьми. А с нашим человеком просто так не поговоришь по душам, если не выпьешь с ним. Где бы он ни сидел - в кабинете или на экскаваторе, прежде всего вынимает из-под рабочего места бутылку. И вот выпил, начинаешь говорить, но запомнить, что ты сказал, потом не в состоянии. После этого шестьсот человек к тебе подходят, бьют по плечу: "Как мы с тобой тогда посидели!". А как, когда - вспомнить невозможно. Поэтому надо иметь колоссальную печень вместо мозгов. Вот Высоцкий на этом сломался, к сожалению, потом перешел на наркотики, чтоб не так пьянеть. Хотя я его никогда пьяным не видел. А это все - чтоб оказать уважение кому-то, выслушать историю, которая тебе пригодится. Это может быть прекрасная история от летчика, от подводника. Она тебе нужна, это незаменимая биография. У меня сейчас дома ремонт идет, и рабочие хотят со мной общатся, но чтоб заставить их говорить, я должен с ними выпить.

- А из нового класса с кем вы общаетесь в таком режиме?

- Они не пьют совершенно. Как-то я летел с Потаниным на вручение стипендий на его личном самолете. Он пригласил меня выступить перед студентами, и я согласился с удовольствием. Так вот, он оказался человеком щедрым: больше мне рассказывал, чем я ему. Тут сразу возникает огромная симпатия к человеку. Летели мы в Уренгой с управляющим-нефтяником, и он тоже много говорил. Сейчас, к сожалению, не можешь ездить с рабочими, только с начальниками, но эти люди шли с низов. С Черномырдиным можно не пить, и он тоже интересно говорит. Он вообще замечательный человек, настоящий кладезь. Я его называю "народная скважина". Оттуда бьет не только газ, а и мысли, изумительный текст. Он много на своем веку повидал и мыслит так, что у него все рождается. От него обязательно что-то услышишь. Допустим, говорю ему: "Виктор Степанович, вот это симпатичный человек, и лицо у него интересное". А он в ответ: "Та не, он строитель". Кто знает, что это такое, тот поймет. "Он строитель" - и все, не надо ничего больше добавлять. От таких людей, как Черномырдин, Потанин, рабочийнефтяник, идет сама жизнь. А от меня навстречу им идут размышления об этой жизни, умозаключения. Но они вполне могут применить их и к себе тоже. Это не просто набор фраз, которые я сейчас слышу в юмористических концертах и которые могут идти под любым заголовком.

- А какой заголовок, т.е. посвящение, вы бы сделали на собственной книге своему врагу?

- "Тебе это не поможет".

- И тем не менее "набор фраз", как вы это называете, повсеместно вытесняет умозаключения. У вас нет ностальгии по временам, когда они ценились?

- Дело в том, что время тоталитаризма и советской власти, помимо всего прочего, отличалось еще и тем, что "жюри", которое отбирало произведения, было самым высококвалифицированным в мире. Физики, химики, "почтовые ящики" - именно они давали человеку популярность. Они создали популярность Высоцкому, Окуджаве, Галичу, они создали ее и мне. Когда ты выходил на сцену в институте или "почтовом ящике", в зале сидели блестящие молодые люди, лучшие, те которые сейчас разъехались в Америку, в Израиль, Германию, и там тоже заняли прекрасные места. Книг тогда моих не издавали, концертов по телевизору не передавали, были только аплодисменты этих ребят. Они же записывали выступления на пленку, квалифицированно, на хорошей аппаратуре. И вот этих ребят мы потеряли, они тоже были теми, кто создавал искусство. Поэтому у меня ностальгия по людям. Была такая публика, которая всегда звонила и говорила: "Ты читал в "Иностранной литературе" Курта Воннегута? Ты читал Сэлинджера? Прочти обязательно". Вот эти слова "прочти обязательно", "сходи обязательно", "посмотри обязательно" - то, что сейчас исчезло. Никто не говорит "сходи и посмотри", а это самое главное. Поэтому искусство сейчас существует, но оно какое-то безумное, в одиночку, у него нет советчиков. А ведь литература остро нуждается в советчиках. Мы будем считать литературой и песни тоже, потому что все ради слов. Тогда ради музыки мало что делалось. Музыка существовала сама по себе, но всех бардов любили за слова, за смысл. Сейчас народ остался, население осталось, а публика исчезла, появились просто новые зрители. Я думаю, что все еще вернется, снова появится публика и жажда слова, просто мы должны пройти этот период.

- Вы с Пугачевой дружите, потому что она тоже ищет смысл в словах? Она действительно вам звонит и просит поговорить?

- Да, звонит. И я с ней говорю. У меня 6 марта был день рождения, и она пришла. И потом появился Филипп... даже. Но Филипп - он озабочен, все время озабоченный. Потому что у него задача идти дальше, идти выше... А у нас с Аллой такой задачи нет! Поэтому мы не озабочены. Она сказала обо мне замечательную речь. "Почему Жванецкий сатирик? Что такое сатирик? Маленький какой-то: сатирик...Он Сатир!". Алла гениальная женщина. Умнейшая женщина! Ну сколько у нас таких в стране? Ну одна, две, три...И я рад, что у нее королевский характер. Звоню ей, говорю: "Алла, у тебя день рождения?". - "Да, я высылаю за тобой машину!". И народ чувствует этот королевский характер. И подчиняется!

- А у вас королевский характер?

- Нет!... Принц.

- Не намного, видимо, легче. Что по этому поводу думает ваша жена?

- Ей очень много достается, потому что у меня внутри без конца происходит выедание. Почему ж я пишу? Потому что жуткий характер! Есть что писать. Человек с хорошим характером не напишет ничего. Добрый, положительный, честный человек не напишет ничего - у него ничего нет. А у меня столько намешано! Что я пишу - и еще хватит. Я, в конце концов, перевоплощаюсь в каждого. И когда я прихожу домой в этом жутком состоянии, все это достается моей жене. А потом это выкладывается на бумагу, и вы тоже получаете наслаждение от моих мук.