Каждый раз, шествуя походкой чинною на «Привоз» по годами протоптанному маршруту, не перестаю удивляться рекламонаходчивости среднебизнесовых кормильцев и поильцев наших. Объявосочинения заношу в блокнот, чтобы потом «просветить» их на предмет шахер-махеровой объективности. Ведь, как сказала баба Настя, утомленная ожиданием на трамвайной остановке, под расписанием движения «у нас и пышуть, и кажуть и тэ, и тэ, и тэтэ, а шо з того? Ни хрена!» Возле кафе, где предлагают завтракать весь день, примагнитила взгляд обновлялочка на черном деревянном двуногощите: «Робин-Бобин с любовью к вашему кошельку». На что намек и шо кому з того – не разъясняется. Мозгуй сам про такую вот такетственную любовь через призму своего кошелька. Я попытался было проконсультироваться, но был обозван чуть ли не чудаком на букву «м».
После обзывалки вспомнилось наставление мудрого Али Апшерони: «Сколько бы ты не видел в жизни зла, нельзя терять доброжелательности к людям». Потому, лицезрея объявоновинки, больше ни с кем не консультировался. Ни тогда, когда на борту маршрутки прочел, прямо-таки интригующий словокаламбур: «Семь два пять с мобилки бесплатно можно вызывать». А кого, што и зачем вызывать, опять-таки мозгуй себе сам. Как и над загадкой для мечтателей: «В одном звонке от вашей мечты». В общем джек-пот полный, или, как говорит мой давний искатель приключений на «Привозе» Никодим Гаврилыч, полные дрова.
Уже на подходе к «Чреву Одессы» читаю на стене умытого щедрым дождем светло-желтого здания: «Знайдете дешевше – знизимо ціну та заспіваємо серенаду». Вот такая тебе затравочка, принижающая даже прозрачную замануху типа «Дивовижно привабливі ціни». А ступив на гостеприимную к кошелькам, пропахшую клубничным, чесночно-луковым, огуречно-помидорным, укропно-петрушечным духманом привозовскую территорию, прочитал хитроторгашеское откровение: «Хорошим людям за хорошие деньги ничего не жалко». Затем улыбнулся беспочвенно доказательным заверениям: «У нас самый низкий о/о», «Вы имеете шо нам предложить, мы имеем шо Вам дать». Словом, Одэса имеет таких вот многих вещей. А заходи лучше тогда, когда меня дома не будет.
Конечно же, перво-наперво потянуло на клубнику. Крупная, отдающая то светло-розовой, то темно-красной, чарующей вкус свежестью, она нагоняет слюну. А таблички «Точный вес», «Самый точный вес», «Точно наш вес нет!», «Бес обвешеваний» умиляют придирчивые взгляды поглотителей витаминов с разнокалиберными кошельками.
Облюбовал горку королевы ягод, над которой застыла в призывной улыбке голубоглазая молодка в темно-зеленом клеенчатом фартуке. Только хотел спросить хозяйку за што можно взять ее сладко-кислое творение воды и солнца, как рядом что-то запыхтело, захрипело, одолевая одышку. Приземистая мадам явно одесского пошиба, с многослойным разноцветным монистом на короткой шее как-то подчеркнуто вежливо отпихнула меня и крикнула:
– Ледя! Ты где тыняешься? Я надыбала тут лубничку, гляди!
Ледя, тоже невысокого роста, неспешно подгреб к мадам, вытянул длинную шею и с какой-то по-одесски беззаботно-детской усмешкой резюмировал:
– Мне кажется шо тут, мать, шо-то не то. Давай на Новирынок чухнем.
– А я привыкла к «Привозу» шо та муха к навозу.
– Давай, мать, только не нада мне, вот это вот, твое, – ответил Ледя и начал перебирать ягоды.
– Убери лапы! – потребовала голубоглазая хозяйка.
– Я шо зверь?
– А ты, шо аллегории не понимаешь? Тебе сказать громче то, шо я сказала?
Пока эта эксцентричная парочка, видать, более принципиальная на базаре, чем обычно, вела беззлобственный словесный перекидон, я попросил голубоглазую хозяйку клубничной горы взвесить килограмм.
Ее взгляд сразу преобразился из настороженно выжидающего в лучезарный.
– Больше получилось. Полтора.
– Берем.
Я взял ягоды и со вздохом констатировал, что в Закарпатье клубника уже по десять гривень, а в «ЧО» по тридцать пять. Взял одну пупочку, попробовал – вкуснятина! Только сделал шаг от раздумывающих, брать чи ждать задешевле до лета, которое с первой клубникой не приходит, мадам в монистах и Леди, как откуда-то из-под прилавка выдвинулся полусонный мужик в заношенном кожаном кепи и видавшим виды вельветовом, скорее коричневом, чем желтом, пиджачке. Белесые колкие глаза со взглядом, выдающим его природную хитрованность, уставились на меня. Затем прозвучало:
– Скажи, а почему ты сначала купил, а попробовал потом? Все на оборотку делают. Гляди! – Он указал растопыренной пятерней на мадам, жующую с присмоктыванием ягоду и на Ледю, нюхавшего клубнику, и крикнул: – На хрена ты ее нюхаешь! Шо ты хочешь вынюхать? – А мне, сменив тональность, изрек: – Вот ты мне нравишься, давай по грамульке, – и достал из-под прилавка пластмассовую бутылку с какой-то коричневатой, под коньяк, жидкостию.
– Нужна хорошая закусь. Не под клубнячок енто пойло, – ответствовал я, и потынял к рыбному клондайку, процветающему и ныне вопреки всем запретам, предупреждениям и предостережениям, касательно рыбограбежа. Вглядываюсь в лица и определяю по их выражению социальную принадлежность пришедших в «Чрево Одессы» удовлетворить свои насущные потребности в еде, пойле, одевании и обувании… У тех, кто имеет мизер бабла (денежек), от лиц исходит какая-то удивительно напряженная немота. А у имеющих вдосталь отечественной, а тем более забугорной, валюты на лицах отмечается всепоглощающее любопытство, смешанное с развязной гордостью: а мы могем себе позволить… А в целом и те, и другие вперемешку с торгующей и для себя, и для спекуляции сестробратией составляют неповторимо гудящую, кричащую, смеющегрустящую, наглоскромную и скромнонаглую «привозовскую» толпу, которая отодвинула на второй план вождя, на третий – исторические личности, на четвертый – социальные группы и аж на седьмой – взаимоотношения с Богом и сатаной (порядком и хаосом). И в этом разношерстном, разномастном, разнохарактерном, разноориентированном во всех аспектах бытия столпотворении мое внимание привлекают более всего еще пока продолжающие звучать чисто одесские мотивы и мотивации.
Рыжеватый с тупым взглядом и жидкой бородкой увалень в длинной, до колен, майке с британским флагом на выпирающем кендюхе бурчит на неуступающую ему по габаритам жену с не по-базарному красивым холодным лицом:
– Ты можешь быть принципиальной хоть-хоть раз, чем даже обычно? На хрена нам твои караси, в Европе это сорная рыба.
– Замолк! Я вся потом мокрая, затоварилась. Мчи в Европу и мети там карасей, а тут жрать будешь.
Увалень тяжело вздыхает, надвигает бугры бровных дуг на глаза и шествует молчуном за «потом мокрой» защитницей одной из разновидностей рыб.
* * *
Высокий мужчина в соломенной шляпе осматривает изучающе демоническим взглядом молодуху – кровь с молоком, продающую творог, сметану, сливки с земли. Его красноватое, слегка спаленное летним солнцем лицо оживляется, когда торговка, как по заказу, нагнулась и обнажила из-под майки с глубоким декольте для демонического взгляда пышные груди. Его черные брови треугольно поднялись, и он не то молочнице, не то себе промямлил:
– Какой же я мотыльклюй, не мог раньше вас найти, мадам, – и щелкнул языком. – Люблю украинську прыроду…
Мадам, не дав договорить «демону», отрезала:
– А я предпочла бы хоплофилию. Телись отсюда!
– Ты че, какая еще хлопкофилия?
Я, противу данного себе обета не встревать в чужие разговоры, разъяснил:
– Хлопкофилия – любовь к оружию.
На этом общение двух противоположностей как-то само собой иссякло.
* * *
– Сема, тапочки-то жмут, треклятые.
– Ты ж сама подбирала.
– Не зря ты меня дурой обозвал.
– И я, конечно, ошибаюсь, но редко.
– Спасибочки, родненький.
* * *
Когда «намотался» по бурлящему «Привозу» до «обезноживания», решил присесть, где-нибудь передохнуть. Но… для этого знаменитый на всю Европу и т.д. базар не приспособлен – ходи-броди до упаду… Рассиживаться будешь дома. Остановился возле нищего, чем-то напоминающего неоперившегося птенца, выпавшего из родного гнезда. И тут же вспомнил о журналистском расследовании, экранизированном недавно телеканалом «1+1». О нищенствующей прослойке нашего пока еще не неустоявшегося общества. Журналист «накопал» столько рабовладельческого хлама в этой, взывающей к доброжелательности сфере, что рука, потянувшаяся к карману, застыла: а попадет ли моя кровная гривня именно этому «птенцу» или ее отберет у него тот, кто «вышвырнул его из гнезда» на попрошайничество? Но жалость взяла свое… Ведь когда, скажите, уважаемые читатели, в какие времена не было мошенников? Они, видать, появились с первых секунд зарождения Белого света, жадные, алчные, безразборчивые, злые, хитроумные… Такие, к примеру, как А. Вейцман, о котором известили своих читателей «Одесские новости» сто одиннадцать лет назад: «Во вторник, в 3 часа дня, в квартиру отсутствовавшего коммивояжера Я. Гершмана явился прилично одетый молодой человек и, узнав от прислуги, что г. Гершмана нет в городе, стал сильно волноваться и потребовал свидания с женой квартирохозяина. Последняя осведомилась о причине его взволнованного состояния. Молодой человек, отрекомендовавшись коллектором А. Вейцманом, сообщил ей, что у него для нее приятная весть, за которую требовал 50 руб. вознаграждения. Г-жа Гершман сильно заинтересовалась. Тот, однако, потребовал обещанного вознаграждения, причем прибавил, что надеется даже на прибавку. Последние слова еще более подстрекнули любопытство г-жи Гершман, и она согласилась на предъявленное им условие. Тогда Вейцман заявил, что на билет ея пал выигрыш в 10000 руб. Когда та, обрадовавшись, потребовала доказательств его слов, молодой человек стал вдруг увеличивать сумму выигрыша. Наконец, со словами: «не волнуйтесь же, сударыня, ваш билет выиграл 75000 рублей» – извлек из кармана телеграмму из Петербурга, полученную в Одессе в 2 часа дня и оказавшуюся следующего содержания: «Передай Гершману, коммивояжеру, зятю Берландира, что на билет его пал выигрыш в 75000 руб.». Известие это до того поразило Гершман, что она была близка к обмороку. Г-жа Гершман, согласно обещанию, дала Вейцману 50 руб., но тот потребовал еще 10 руб., мотивируя это тем, что ему придется возмещать расходы по срочной телеграмме товарищу-компаньону. Г-жа Гершман уплатила. В тот же вечер она поздравила по телеграфу с выигрышем мужа, который в настоящее время находился в Полтаве. Можно себе представить разочарование г-жи Гершман, когда вчера утром, развернув газету, она узнала, что была жестоко обманута аферистом, успевшим неизвестно каким образом узнать № и серию принадлежащего им билета».
А сколько их, наследников жульнического опыта коллектора
А. Вейцмана, орудует ныне, чтобы попаратизировать на доверчивости сограждан?!
Беспокойная, – комок нервов, – женщина в легком ситцевом халатике говорит затоваренной овощами собеседнице, почему-то предпочтившей халату длинное вязаное, не по сезону, коричневое платье:
– Вчера весь подъезд кинули газовщики. Строгую проверочку затютюрили аж до отключения. Ну, сама понимаешь, сослались на указание. Но с намеком – можно смягчить. Я смягчила на сто гривень. А кто-то с них спросил документ. И их как ветром сдуло.
– А тебе шо, не могла сама сказать? – резюмировала ее визави.
– Я хотела Саакашвили написать, думала-думала, да так ничего и не придумала.
Вот она – связь времен, наводящая грусть, но только не в «Чреве Одессы», где над всей толпомельтешней верховенствует неподвластный коррупции всенародный оптимизм.
* * *
– Ой, гости снова. Взяла колбасу, сыр, чи хватит – не знаю.
– А ты режь потончее.
* * *
– Че пиндюришь галопом, хочешь жену с любовником накрыть?
– Нам знать, вам не казать.
– Давай жми, спеши не опоздать!
* * *
– Шо ты меня все путаешь, закрой рот.
– Ты шо кобыла?
* * *
– Говорят Поплавский хочет спеть на Одессу.
– Я его с Козловским, как чайник – запоют, сразу выключаю.
* * *
– Приветик. Как в новом браке?
– Как в бараке.
– Ну шо, с сантехом лучше, чем с письнесменом?
– У меня, как в частушке, шо бабуля пела:
«Я любила лейтенанта,
А потом политрука,
А затем все выше, выше
И дошла до пастуха».
– Ну, давай паси своего сантеха.
Забредай и не стесняйся.
А я вспомнил о том, что не стесняются только врачей и художников – перед ними можно раздеваться.
В «узбекском квартале» с изюмами, орехами, пахлавой, имбирем, черносливом «с косточка, бес косточка и бес дима», урюком и другими явствами расточает соблазнительную магию вкуса сытный плов в большом, покрытом сажей, казане. Высокий, тонколицый мужчина с рыбьими глазами просит такую же высокую женщину с отрешенным взглядом:
– Роза, а шо как мы по плову ударим.
– Давай! Только не нада мне вот это вот. Где деньги?
– Ты как та жена, шо заставляла мужа: иди полей грядки. Он ей – так ведь дождь идет. А ты возьми зонтик.
Женщина улыбнулась и беззлобно спросила:
– Скажи мне такой вопрос: когда ты успокоишься?
Под настрой таких вот «закидонов» я направил свои стопы к подземному переходу, еще как и до реконструкции Старосенной площади, ведущему из «Чрева Одессы» в сторону жэдэвокзала под знакомую мелодию, звучавшую из уст двух подвыпивших мужиков в камуфляжной форме «Хюдют, бродют по «Привозу» наши казаки…» А еще под неотступно сопровождавшие меня подсчеты в уме гривневых сумм, оставленных в «Чреве Одессы». Дороговато шо– то и даже очень как-то выходит. Но ничего! Есть зато немало поводов для поднятия настроения. Как и июньское предупреждение от коммунальщиков для пешеходов на стене габаритного здания: «Осторожно! Возможно падение сосулек!» А таки да, в Одессе все возможно. А тем более, если часто ходишь на «Привоз». Ведь не зря же в свое время известный поэт Марк Лисянский, немало по свету хаживавший, живший в землянке, в окопах, в тайге, посетив в сентябре «Привоз», написал, что и в эту пору здесь: «… Что ни говори, в киосках продают календари, и, как ни странно, люди покупают…».
