Давно, чай годик будет, не виделся с собратом по журналистскому цеху Василием Колпаковым, обитающим в Раздельной. Недавно встретились и первое, что он сказал: «Жена читает ваш «Привоз» с удовольствием. Очень нравится». Валерий Бойченко из Балты рекомендовал по телефону: «Вы не только часто ходите на «Привоз», а и чаще публикуйте новеллы. Поднимает настроение». А коллега Наташа на днях сказала: «Виктор Иванович, что до вашего «Привоза», скажу. Можно?» «Конечно, конечно, скажи, Наташенька», – ответствовал я с авторским нетерпением. «Как-то купила куриный фарш. Доверилась, не посмотрела. Развязала дома кулек, а в фарше – перья. Выбросила. В другой раз предпочла фаршу курицу. Взяла в ларьке на «Привозе». Дома начала разделку птицы, а изнутри выпала белая тряпочка. Развернула. А в ней аккуратненько так завернуто, что бы вы думали? «Заначка, евро или доляры, – пошутил я. – Ага ж! Гирька стограммовая».

Ну, как тут откажешься от возможности рассказать читателям о базарных изобретениях «Привоза», его эмоционально-психологической ауре и публике с установившимися и непоколебимыми временем ярлыками: «продавец», «покупатель», «перекупщик», «зевака», «баклушник», «лох» и другими. Памятуя мудрость, услышанную от пристрастного комментатора моих привозовских записок Лидии Ивановны Бурлаки: пчела каплю меда, а змея каплю яда берут из одного и того же цветка.

Не знаю, какая змея укусила хозяина, поставившего свое авто так, что трамваю не проехать. Пассажиры высыпали из вагона, подняли гвалт, иные заматерились. И никто не подал знак, чтобы сообща оттянуть машину от рельса. Не возмущался только я, потому что раньше и не такое случалось. К примеру, 20 дня августа 1904 года в адрес Одесского градоначальника поступила жалоба: «…мы, нижеподписавшиеся, ездили в вагоне конно-железной дороги 

№ 320, при кондукторе № 4, из города в Аркадию, причем вагон оказался столь неисправным, что до нашего путешествия он на этом пути, по заявлению поездной прислуги, пять раз сошел с рельсов. Вместо перемены вагона администрация трамвая заменила кучера, и вагон в наш рейс 4 раза сошел с рельсов. В это время публика вынуждена была устанавливать вагон на рельсы и, в конце концов, часть пути совершала пешком. Постановили: копию сего протокола препроводить для сведения его превосходительству господину одесскому градоначальнику». Так что у нас не так уж и плохо вопщем-то, господа.

Помахав ручкой трамваю, я на части пути к «Привозу» переключился на пех. Когда вышел на Куликово поле, испытал новый прилив оптимизма шо до нашей евроинтеграции: к двум биотуалетам, один из которых служит одновременно комнатой отдыха и столовкой для служителя сервиса, прибавился третий. Как любил говаривать известный перестройщик Миша Г., процесс пошел. После появления безвиза стало больше еврозапахов в проветриваемом сквознячком подземном переходе, ведущем в «Чрево Одессы». А вот в нем самом, разогретом до плавки асфальта на незатененных участках, смешались запахи райских цветов и садов с угнетающим обоняние смрадом кипящей смолы адских котлов. Знаменитому в свое время «Чреву Парижа» такой ароматобукет и в страшном сне не привидился бы. Ведь тогда не было окопов торговли – бутиков с издающими тошно­творный аромат обувным ширпотребом, химпродукцией, всякого рода синтетикой, не шкварчали в масле на электроплитах чебуреки, не дымили мангалы и шашлычницы, не изрыгали газы авто… Но ему было и далеко до привлечения такого потока людей, который захватывает привозовское пространство в эти летние дни с ведрами, сумками, пакетами, бидончиками, туесками, корзиночками. С нетерпеливым желанием наполнить их смородиной, малиной, ежевикой, поздней черешней, вишней, черникой, всякой овощью. И в этом стихийном потоке нет скучного однообразия, каждый его «пловец» по-своему неповторим, самодостаточен, независим и ему наплевать на то, кто что и как о нем думает или что скажет.

Двухметровый, бегемотоподобный дядя в безрукавном тельнике, не прикрывающем все пузожироотложения, и морской фуражке из сувенирного ларька эдак размеренно топает по узкому проходу между бутиками. Создается пробка. Злая, длинноволосая и вспотевшая женщина, толкнув здоровяка в спину, кричит: «Эй, моряк, ты хоть когда-то плавал? Поддай пару!» Тот, не повернув огромной головы кочан, замер и пробасил: «Плавает то, шо на г, а я ходил, бывало. От таких дурех, как ты. Пролазь». И он, пропустив злюку, так же степенно, то и дело поправляя фуражку, потопал дальше, испытывая терпение всех шествовавших за ним, в том числе и мое.

Потеряв драгоценные минуты, я первым делом подался к темнорозовой черешне с табличкой. Полагал, что написано «Точный вес», а там – требование: «Не клевать!» Клево, по-одесски придумано. Явно перекупщик таки да сметливый. От таких лучше быть подальше. Двинулся ближе к рыборассаднику ботулизма, где спекулянтов, вроде б, поменьше. У приглянувшейся белой черешни тормознул. А в уши – тихий, на приглушенных тонах спор между симпатичной черноглазой средних лет продавщицей и худощавым небритым мужчиной. «Ты совесть имеешь? На восемьдесят копеек на одном килограмме обсчитала. Возврати!» «Мужчина, не на восемьдесят, а всего на пятьдесят. И не шипись, везде вон на три гривни лохируют вас, а я, дура, только и всего-то». Мужчина достает из кармана давно не знавших утюга брюк мелочь, находит две десятикопеечные монеты и бросает на весы вздрогнувшей дуры: «Гони гривню, хабалка». Черешница демонстративно швыряет на ягоды скомканную купюру и выдыхает: «Все! Досвидули дедуле! Упирод и легкой походкой!»

Конечно же, я тоже ретировался, тем более, что намеревался проверить точность тяжести черешни собственными весами. Ретированию поспособствовало и спонтанно возникшее воспоминание о телесюжете с киевского рынка, где журналисты попытались промониторить точность тамошних приборов для взвешивания. Все кончилось тем, что продающая братва возмутилась таким тебе «неподобством» и журналюг силой вытолкали с базара. Даже присутствие полиции не помогло.

Я спрятал подальше свои весы, отложив эту затею до лучших времен. И пустился на поиски черники. Не нашел ни ягодки. Выяснил – нынешняя весна была холодной и урожай невелик. А спрос на чудо-ягоду есть.

А на что тут, в витаминном царстве, нет спроса? У помидоры – очередь. Средних лет мужчина в наглаженных брюках, белой рубашке и при галстуке, с отстраненным видом смотрит на супругу, придирчиво перебирающую томаты в картонном ящике. Кашлянув, молвит:

– Фая, та они, вроде б, типа это ничего.

В ответ:

– Тебе дана установка: стой, молчи и даже не мычи. Уже спасибо за вялый огурец.

– Хватит рыться, женщина. Пере­стань выбирательные движения. Шо ты мне пасту делаешь! – взрывается напружинившаяся до выпуклости огромных серых глаз торговка. 

Возле выложенных пирамидками разнокалиберных яиц с белой, коричневатой и слегка розоватой скорлупой выставлены таблички с ценами: «20 грн. дес.», «15 дес.», «10», «8».

– А чем разнятся ваши по восемь от по двадцать? – спрашиваю яишницу, чем-то напоминающую нахохолившуюся от жары несушку.

– Потому шо по восемь, они тухлые.

– Та кому они нада?

– Тому, кому нада. Если тебе не нада лупнуть в кого-то тухлятиной, то не значит шо и другим не нада. Берут ребята.

Я понял намек и, взяв десяток за двадцать, двинул к травникам, разложившим свои дары, без спроса взятые у природы, под навесом от пекучего солнца. Чего тут только нет, добытого в полях, лугах, лесах, в оврагах, в степи, выращенного в садах и на огородах: земляника, расторопша, эхинацея, зверобой, мята, липа, дурнишник, тысячелистник, подорожник, чистотел, ромашка, шиповник, боярышник, болиголов…

– У вас шото для нервов есть? Ап­течное не берет, – спрашивает энергичная, с броским макияжем на вытянутом к подбородку лице женщина, подбирающаяся не иначе как к своему пятидесятилетию.

– Шо лечим? – в свою очередь спрашивает подчеркнуто спокойная, всезнающая упитанная травница, пропитанная запахами цветов и снадобий.

– Не мне. Мужу лохмонутому.

– Шо стряслось?

– Крюинг залог хапнул, а работы – во (она показала кукиш). Все, шо было, отдал. Теперь мечется.

– Киданули?

– Хуже. Того крюинга и след простыл. Не найти.

– Та вы шо? – удивилась травница и начала предлагать различные успокоительные средства. А я не удивился. Такой тип мошенничества прописан в Одессе-маме с давних давен. Вот что, к примеру, писали «Одесские новости» в марте 1905 года:

«Несколько недель тому назад в Одессе появился какой-то господин, который отрекомендовался помещиком Екатеринославской губернии Петром Козловым, стал формировать штат служащих для открытия им в Екатеринославе мельницы. Среди других предложил ему свои услуги бухгалтер Х. Майбердюк, у которого Козлов потребовал залог 300 руб. Внесли залог также принятые на службу С. Вальтберг (150 руб.), И. Кочан (150 руб.), Я. Кронштейн (100 руб.), О. Шейнфельд (100 руб.) и М. Крутинский (50 руб.). Съехавшись в Екатеринослав, служащие узнали, что никакой мельницы Козлов не открывает. Все их поиски мнимого владельца мельницы оказались тщетными. Козлов успел скрыться из города».

Вот так, – как будто для сегодняшних одесситов писано, когда всякого рода агентства, фирмочки и частные лица мошенничают под красивыми вывесками и пудрящими мозги многообещающими зазывалками.

Эврика! Передо мной как из-под асфальта возник гроза тараканьего мира, который не означался с самой весны. Теперь он не в кожаной куртке и фетровой кепке, а весь в белом, от туфель до головного убора – подобия то ли примятой шляпы, то ли широкополой панамы. Не громко, но так, чтобы проходящие слышали, он речитативит:

Против тараканья яды

Из Парижа и Канады,

Италии и Кувейта

Из всех сторон бела света.

Бьют мастей всех и пород

Таракановский народ.

– Сами сочиняете? – спрашиваю.

– Купи сначала, потом отвечу.

Я купил пакетик за пять грн и услышал:

– Раньше я писал стихи, нормальные, а теперь вот рекламирую.

– Че так?

– Порешил на тараканах заработать, а не на поэзии. Теперича ее затараканили графоманы с деньгами.

И он прав. Как говорят, принципы меняются, а факты остаются фактами. Хотя и считать только себя порядочным тоже как-то непорядочно. Об этом напомнила дама с тройным подбородком, пробовавшая малину не по ягодке, а горстями, и жаловавшаяся на дороговизну. Пока я стоял в очереди, успели «клюнуть», кто по ягодке, кто по две, человек двадцать. Вот и прикинь тут шо до точного весу. Тем более, что торг ведет перекупщик.

В общем, все интересно, когда на галдящем базаре тесно. К примеру, я узнал, что у всех манекенов ноги одинакового размера, потому что они съемные до щиколоток.

У памятника Рыбачке Соне слышу:

– Сонечка, рибонька, сделай ты уже так, шоб этим барыгам ни клева, ни улова. Дерут за нельзя. За карась по шестьдесят. Захлебнуться можно.

Далее прозвучали выражения, кои я не заношу в блокнот. Хотя в том же регламентном Комитете Верховной Рады накануне услышал из уст народного избранника: «Кто за правдой пойдет, ноги до жопы сотрет». Видать, человек не зря так лялякает, он в своем деле шарит. Ведь по-настоящему можно понять только то, что ты сам пережил.

В общем, не только на базаре у нас все бывает так радостно, что аж хочется плакать. И все-таки оптимизма больше, чем унынья!

– Как живешь, Сеня?

– Шо риба, швырнутая на песок.

– Так я тебе швырну воду.

* * *

– Нюра! Время, давай поспешай.

– Та я уже отпоспешалась. Шо еще берем?

– Слушай, ты так много лишнего несешь.

– Та у меня всего аж уже есть, шо и сама не знаю. Думай сам.

* * *

Возле вновь строящегося здания делятся мнением два равнорослых пожилых одессита, оба в коричневых туфлях на босу ногу и синих шортах ниже колен. Один в соломенной шляпе, другой в белой кепке с длинным козырьком.

«Кепка» спрашивает:

– Ну и шо, как тебе реконструкция? Гадят «Привоз».

«Шляпа» отвечает:

– То шо младенцу зубы рвать. Тилипутия.

– А шо это?

– Хрен его знает. Услышал и приязычилось. Как мотив песни бывает. Не хочешь, а она поется.

* * *

На выходе из «Чрева Одессы» к автовокзалу увидел, наконец, чудо-ягоду чернику. Определил ее по неповторимому темнофиолетовому окрасу. А вот мужчина благообразного вида с благородной сединой и тряским подбородком «не врубился» и спрашивает у дородной, знающей себе цену черничницы:

– Шо это за ягода? Мне нада черника.

– Так уже вот, – отвечает хозяйка с презрительной ухмылкой.

– А че такая мелкая?

– Она больше и не бывает, – встре­­ваю я в диалог. 

Проигнори­ровав мое встревание, благо­образный спрашивает:

– За шо даешь?

– Не даю, а продаю, по восемьдесят.

– Обожраться! Ты шо делаешь?

– А ты телевизор смотришь? Поль­ша по семьдесят оптом нашу чернику закупает.

– У нас скоро все закупят! Все!

После этого прозвучали многоэтажные матерные изречения под нуль нивелировавшее внешнее благородство «знатока черничных дел». Поистине, если небо в тучах, то это еще не значит, что польет дождь. Хоть крути, хоть верти, а все-таки да прав был Исаак Бабель, утверждая, что подкладка тяжелого кошелька сшита из слез.

Насытившись синдромом безумного согласия, на котором держался, держится и будет держаться наш батюшко «Привоз», решил доехать до Канатной на трамвае пятой или двадцать восьмой марки, а оттуда перейти к восемнадцатой, у Куликова поля. При посадке предложил молодой особе, отяжеленной сумками:

– Давайте помогу, – а в ответ:

– Оставь при себе свои знаки вни­мания.

Конечно же, это была не одесситка. И в подтверждение моего заключения прозвучало: «Молодой человек, заинька, помогите залезать, а то я загруженная». И я с приподнятым настроением выполнил просьбу. В нем и простился с «Чревом Одессы» до следующего прихода на бескровную словоохоту.