Будучи едва знакомыми, мы столкнулись в просторном вестибюле большого здания и, вынырнув из спешащего людского водоворота, присели на корточки у колонны. Маленькая женщина извлекла из недр большой сумки рукопись и отдала мне (то ли для публикации, то ли как потенциальному читателю…) «Это было. Было в Нью-Йорке» – прочла я потом. И не смогла оторваться до последней фразы, возвращаясь к абзацам, где «чьи-то злосчастные руки уронили Время, и оно разбилось», и где женщина с потерянным взглядом искала путь в 10 сентября.
Мы счастливо совпали с Богачинской в этом многолюдном вестибюле. Далее для меня ее проза продолжилась в письмах. В них (как и в стихах) удивляли неологизмы: переплавленные из технических, медицинских и прочих терминов, они логично вписывались в контексты гуманитарные, точно определяя состояния душевные. Читая Инну Богачинскую, я погружалась в мир необычных словесных конструкций, точно и прочно спаянных, исполненных философского смысла. Прорастая из земных страданий, эти строки дивным образом поднимали над буднями. Почему это происходило – не анализировала. Но вновь возвращалась к строкам-формулам, заряжаясь оптимизмом преодоления.
В июне 2006 года Богачинская прислала мне «Анатомию одного отъезда». И в очередной раз поразила актуальностью переживаний, связанных с событиями, отошедшими в хроники минувших лет. Не зная замысла автора («Анатомия» войдет в новую книгу «Репортаж из параллельного мира»), я все время проводила параллель между нашими судьбами. Читая ее даты, я отыскивала эти дни в своем прошлом, пытаясь вспомнить, чему радовалась, чем тяготилась в те дни, когда другая мятежная душа отказывалась от неприемлемого, ампутируя себя от дорогого.
«8 января 1979 г. Ночь. Последняя. Кусок пространства, огражденный привычными очертаниями… Формы предметов, имевших когда-то свою жизнь, то медленно сгущаются, то расплываются. В самом деле, их уже почти нет. Их уносили ежедневно, как больных, выброшенных хозяевами животных.
Посредине всей этой хаотической неопределенности, смещения времени, сознания, форм – комок действующей, бунтующей материи…
Как страшно звучит это слово – ПОСЛЕДНЯЯ!
Заключена в нем какая-то скрытая безысходность. Взгляд в пропасть.
Кто подал эту мысль первым?.. Возможно ли произвести на себе такие непоправимо глубокие срезы? Ведь от корней все равно не избавиться. Корни – это мост, соединяющий всю остальную жизнь с могилой.
Еще не поздно отказаться. Только вскочить, воткнуть в сеть электричество... И бежать, искать, будить, упрашивать! Кого?!.. Ведь заранее известна эта непробиваемая глухота. Эта неспособность понять индивидуальные ростки каждого существа без обезличивающей, раз навсегда данной теории «винтиков». Здесь все всегда определено. Единогласно. Бескризисно. Безапелляционно.
Понять «винтик»? Это, пожалуй, слишком много. Да и просто излишне. Но «винтик» вертится вместе с Землей. И верша свое вращение по кругам то адовым, то райским накопляет массу критического сознания. Но, наконец, приходит такой момент, когда само критическое сознание превращается в критическую массу. И тогда этот, казалось бы, незаметный, не разгуливающий по страницам учебника истории «винтик» становится ВИНТОМ, способным не только совершать вращение в какой-то чуждой ему громадине холодного механизма, но и самопревращение. А это значит выбор. И значит отказ…»
О прозе Богачинской кто-то точно написал: «предельно метафорична и музыкальна, слишком наполнена цветом и слишком манифестационно-подвижна, чтобы считаться прозой в традиционном восприятии жанра. Эссе Богачинской пограничны. Это еще не поэзия, но уже и не проза. И эта пограничность – не результат «ухищрений» искушенного литератора, а нечто естественно вытекающее из душевного состояния автора».
Но Инна Богачинская прежде всего – поэт. И «высокий вольтаж» ее поэзии увлекает (даже не очень искушенных в поэтическом слове). Сколько бы мы не говорили о ее стихах, это будет такое же тщетное занятие, как рассказывать о звучании оркестра вместо того, чтобы слушать его. Поэтому, маленькое «соло для поэтического оркестра» предстанет вашему взору несколько ниже. А пока – о новой книге.
Несколько экземпляров «Репортажа из параллельного мира» достигли черноморского берега на пару месяцев раньше своего автора. Слово «автор» следовало бы сопроводить эпитетами – талантливого, яркого, самобытного, очаровательного, уникального, известного… И все эти слова могут быть справедливы только в совокупности, только единым букетом. Таким ярким и многоцветным, какой получилась одна из глав «Репортажа» – «Сквозь призму глаз чужих». Это поэтические посвящения, отклики, фрагменты литературоведческих исследований, рецензий, интервью, статей, писем. Очень правильно поступила Богачинская, открыв нам, читателям и почитателям, эту часть своего «бесценного арсенала», ту часть своей Галактики, которая именуется «Мир – Инне». Этим она как бы знакомит нас (внимающих ей) друг с другом. Мы обнаруживаем созвучие своим настроениям, узнаем свои несколько иначе сформулированные мысли. И этим Богачинская будто пытается нас подружить, назвать имена живущих с нами в одном городе, но не ведомых нам единомышленников. Жаль только, что приобрести эту книгу и найти по ней друг друга многие из нас вряд ли смогут, т.к. число экземпляров «Репортажа» обидно мало. Книга издана в Нью-Йорке, и доставить в Одессу даже малую часть тиража – удовольствие дорогое. В этом, думаю, не только досада, но и наша вина: ведь в Одессе (а имя города всегда сопутствует имени поэта, признанного одним из лучших авторов русского зарубежья) ни разу стихи и проза Инны Богачинской не издавались отдельной книгой. Ее приезды в «столицу сердца» всегда сопровождаются творческими встречами, выступлениями на местных телеканалах, публикациями в прессе. Но Богачинская возвращается в «столицу мира», а в Одессе остается лишь небольшое количество ее книг, которые «бродят» по рукам друзей, по ним изучается спецкурс современной поэзии в Одесском университете им. И.И. Мечникова,приобрести же их в книжных магазинах – возможности нет.
Сегодня Инна Богачинская в Одессе. 9 сентября в Литературном музее блестяще прошла ее творческая встреча с читателями. Это были три часа наслаждения словом, изваянным большим мастером и им же переданным искренне и ярко. 14 сентября состоится еще один праздник поэзии в доме-музее Н.К. Рериха. И мы снова расстанемся с Богачинской на некоторое время (дай Бог, чтобы ненадолго!). Будет ли у нас ее книга, изданная в дорогой сердцу Одессе, – теперь зависит от нас: захотим ли мы, ценящие ее слово, объединиться и повторить исторический опыт Бенджамина Франклина, который организовал печатное дело в Бостоне по подписке: желающие иметь книгу финансировали ее издание. Найдутся ли состоятельные люди, которые захотят присоединиться к этой благородной затее?
Инна Богачинская оставляет нам электронную версию «Репортажа из параллельного мира». Как мы распорядимся этим подарком – это вопрос нашего достоинства.
Зинаида МЕЛЬНИК
СТИХИ ИННЫ БОГАЧИНСКОЙ ИЗ НОВОЙ КНИГИ «РЕПОРТАЖ ИЗ ПАРАЛЛЕЛЬНОГО МИРА»:
ВРАЧЕБНАЯ БАЛЛАДА
Д-ру Асе Бениной
исключению на ниве
лечения и не только...
Мы носим в себе драм и травм
отпечатки.
Обломки надежд. Ампутацию чувств,
Мы часто бываем к себе беспощадны,
Хотя и к другим мы не лучше ничуть.
Живем в нелюбви. В несочувствии.
В распрях.
По нервам – каленым проводим ножом,
И свой организм мы бессмысленно дразним,
И жизнь, соответственно, не бережем,
А после – поддавшись желаньям
исконным,
Со сдавленным криком:
«Спасенья хочу!»
Как к Богу, как к мирроточивой Иконе,
Бросаемся за исцеленьем к врачу.
Что ей нам сказать утешения ради?
Чем приободрить невеселый прогноз?
И как ей, в глаза нам уклончиво глядя,
Вздохнуть обреченно за нашей спиной?
Такая Вам участь предписана, Доктор!
Сапером в шарады болезней входить,
Считая, что это – веление долга,
А долг, как известно, не впишешь
в кредит.
Вы в боли чужой пребываете словно
Собой вам её надлежит приглушить,
Для каждого выбрать
волшебное слово,
Способное снять воспаленье с души.
Но ведь невозможно все время –
под током!
На Вашем пути вместо роз – провода!
Вам тоже положены праздники, Доктор!
Себя поберечь бы Вам хоть иногда!
Садитесь за руль. И – в разгон
по спирали,
То Моцарт в эфире парит, то Шопен.
Ах, сколько Вы с каждым за жизнь
умирали!
И сколько Вам вылечить надо успеть!
Законен прием. Но из боли не вышли,
Для радости в мире немного причин.
Для Вас же – одно назначение свыше –
ЛЕЧИТЬ.
ОДЕССКАЯ ЭЛЕГИЯ
Раз в году доползаю
до почвы родной.
Припадаю к ней
содранной кожей.
Мне в миру
по-сиротски вертеться,
Одной.
Свою роль
Исполнять под наркозом.
Как в нектар,
Приземляюсь в любимый язык.
В его суффиксы.
Пни.
Исключенья.
В его хитросплетенья
словесной лозы.
В безграничность
ее воплощений.
Как наряд выходной.
чищу русскую речь,
Чтоб сверкала,
Как Лиза Дулиттл.1
Мне далось в ней
метафорой стыть и гореть.
Добывать строк
бесценные слитки.
Захожу я на с детства
захоженный пляж,
Что бессрочно –
под флагом Отрады.
Чайки мне там
приветственный выдали пляс,
Подтвердив, что узнали,
что рады.
Затянул переулок
под кроны свои,
С гордостью сообщив,
что напротив
Целый век уже
театр оперетты стоит.
Это вам не балда,
между прочим!
А вот здесь я спасалась
от спазмов любви.
Там меня
из окна похищали.
В обручалки вгоняли,
всерьез заявив,
Чтоб на выход.
Со всеми вещами.
Так меня утащили
за сотни земель.
Где не море –
Атлантики горечь.
Но и там
я не разучилась уметь
Верность в дружбе чтить.
Честь.
И свой город.
И поэтому мне
Хоть однажды в году
Надо к коже его прикоснуться.
Через день.
Через час
Я к нему припаду.
Дождалась.
Остаются минуты...
1 Элиза Дулиттл – героиня пьесы
Бернарда Шоу «Пигмалион».
И ТАМ, И ЗДЕСЬ
(Поэтическое толкование теории относительности, или «Перелетные переживания о выборе места проживания!)
Я на крыльях стального гиганта
В перескоке Одесса – Нью-Йорк.
А Земля, будто еж на пуантах,
Что нам всем ожидать от нее?
А мысль плутает в ритме меда и кнута
И здесь, и там. И здесь, и там.
И здесь, и там.
На весы водружаю две чаши –
Там ли? Здесь ли? Она или он? –
Приезжайте в Одессу почаще! –
Призывает друзей легион.
Я разведу розарий кукольных Одесс
И там, и здесь. И там, и здесь.
И там, и здесь
Там электричество пасует в проводах.
И в кране бойкотирует вода.
У телефона – аритмия и отит.
А на зарплату не прокормишь даже птиц.
Но гости в дом приходят просто,
без звонка.
И в судный час поддержит
чья-нибудь рука.
Там даже стены греют
в пик январских вьюг.
И гнезда брачные там из акаций вьют.
Я свой маршрут коронный в жизни
не предам –
И здесь и там. И здесь, и там.
И здесь, и там.
Здесь чинно и местами слишком сыто.
Не журавлей здесь, выбирают,
а синиц.
Здесь каждый жест продуман
и просчитан.
А путь наверх порой уводит вниз.
Здесь блеск и судороги полного
корыта.
Все «Comme il faut»1 с прохладой
за душой.
А суть нарядными улыбками прикрыта.
Ну, в общем, «дым Отечества»,
хоть сладкий, но чужой.
А я гоняюсь за приколами чудес
И там, и здесь. И там, и здесь.
И там, и здесь.
Беру в задел мудрейшего судью.
Вердикт мой: ввек ты не угомонишься.
Одесса ли – Гуд бай! Или Нью-Йорк – Адью!
Какая-то в душе всегда бунтует ниша.
Но вызов я бросаю нормам и годам
И здесь. И там.
1 Comme il faut (фр.) –
Так, как должно быть.
МОЛИТВА ОБ ОДЕССИТАХ
Этот город растил меня
на побережьях крутых,
Погружал в светотень
филармонии и подворотен.
Тасовал мизансцены.
Верстал послужные листы,
Проникая в мой мир,
что хронически наоборотен.
Этот город меня обучал
ремеслу маяков,
Освещающих путь
в непогоду, в разлуку, в затменье,
Когда проблеск надежды
скитается так далеко,
Что не верится в то,
что однажды блеснут перемены.
Этот город хранил меня
в пик поражений и травль.
Врачевал от укусов, предательств,
любви и прощаний.
Посвящал в тайники сердцебиенья.
В законы двора.
Выносил, как волну после шторма,
на берег песчаный.
Город скорбно меня провожал
за далекий рубеж.
Полыхали зрачки.
Кровоточили толки кривые.
Но через десятилетья
позволил вернуться к себе.
Под тепло своих крыш
и на солнечные мостовые.
Я кружу по бульвару.
Ныряю в протоки аллей.
Прогнозирую встречи.
Читаю любимые лица,
Что представились незаменимей,
мудрей и милей.
Я пред ними в долгу.
И за них не устану молиться.
Я прошу тебя, Господи, денно и нощно:
Облегчи их подчас непосильную ношу.
Дай тепла им зимой.
Дай без засухи лета.
Озари их надеждой, что песня не спета!
Пусть хватает им юмора, хлеба,
зарплаты,
И пускай наконец-то отстроится театр.
И чтоб телефонные связки не рвались,
Чтобы город во мраке не слеп,
как в подвале,
Чтоб сердечные реки не вышли
из русла,
И чтоб не было пасмурно в душах
и грустно.
Чтобы парус белел. И чтоб все
были сыты.
Помоги им, Господь! Ведь они –
ОДЕССИТЫ.
СТИХИ О ПОВАЛЬНОЙ ЭМИГРАЦИИ
Эмиграция – сродни пересадке органа.
Ампутации прожитого генофонда.
Эмиграция – участь обжигающе белого ворона,
Обреченного на происки
самоубийственного марафона.
Эмигрируют все
из погасших, истоптанных будней.
Из обломков любви,
из вопроса: – Чем завтра кормить?
Из того, что зажглось,
но себя обесточило. Будто
Вспышки длятся, по статусу,
лишь за чужими дверьми.
Эмигрируют из
ставших скудными брачных постелей.
Из гербария лиц,
от которых кабально мутит.
Из того, что сбылось,
но не так и не с тем, с кем хотели.
Из служебного плена,
неотвязного, как стоматит.
Эмигрируют из
раболепских систем партократства.
Из комедии выборов.
А есть ли кого выбирать?
Из того, что врагом
объявляли коллегу и брата.
И что ныне и присно
в фаворе шакальная рать.
Эмигрируют из своих комплексов,
фобий, фиаско,
Из того, что хватает за горло
а с продыхом временит.
Из того, что печет, как Сахара.
И студит, как Аляска.
Будто в чьем-то дворе
можно скрыться от сей западни.
Эмигрируют стадно.
Куда-то. Во что-то. Зачем-то.
Чтоб набить свои недра
кулинарно-мирской мишурой.
Планки падают.
Нужды, как ноты, кричат на крещендо.*
Сытно вроде и пр.
Только с воздухом напряжёнка порой.
Даже если на райские
перенесешься массивы
И поставишь заслон,
чтоб себя отлучить от корней,
Сердце не пересадишь.
Сердце плещется в русле России,
Потому что душа
Пришвартована фибрами к ней.
* крещендо (муз.) – усиление звука.
