Батальон состоял в основном из моряков-тихоокеанцев. Все они были выдержанными, сильными. Занимались усердно. На учебных стрельбах показывали четкую, как они шутили, корабельную слаженность.
Субботин сам досконально изучил миномет, основы стрельбы из него, особенности боевого применения.
Надо сказать, что в то время минометчики осваивали за день такой объем знаний и практических навыков, на которые в мирное время отводилась неделя. И это не удивительно. Суровая обстановка заставляла трудиться на пределе сил и возможностей.
Субботин получил приказ: батальону двигаться отдельным эшелоном. Погрузку начали ранним утром. Люди работали сосредоточенно. Они стали еще собраннее и сплоченнее. И комбат радовался этому. Ведь ему с ними предстояло идти в бой.
Проверив наличие минометов, оружия, имущества, приказал начать погрузку лошадей. Но первая же, подойдя к подмосткам, шарахнулась в сторону. Другая – то же самое.
– Дали мы маху, – огорчился покладистый ездовой комбата Вася Уралец. – Могли бы, понимаешь, и потренировать лошадок посадке в вагон.
– Где же ты раньше, Вася, был? – вздохнул Субботин. А сам думал о том, как выйти из необычного положения: каких только уроков не преподносит нам жизнь.
Уралец – бывший пастух. Он спокоен, рассудителен. И теперь дал полезный совет:
– А ежели, понимаешь, вожжами подпоясать лошадок и – пожалте, тащитесь на аркане, коль сами идти не изволите. Попробуем, товарищ лейтенант?
– Попробуем.
Получилось неплохо. Солдаты шутили: «Васе надо выдать патент на изобретение погрузки в вагоны четвероногой тяги при помощи ручной тяги».
Лошадей разместили в товарняках. И к вечеру все было готово к движению.
Собрали митинг. Проводить воинов пришли шефы из местного завода. Немногословный директор снял мохнатую шапку и сказал напутственное:
– Бейте фашистскую сволочь… А мы тут вас не подведем, мужики, постараемся, чтобы ни в чем вы не нуждались, чтобы все у вас было чин по чину.
Февральской темной ночью тронулись в путь, где ждала неизвестность. Паровоз дал прощальный гудок и, набирая скорость, помчался на запад, навстречу войне, оставляя за собой косматую гриву дыма.
…Субботин пригласил командиров в теплушку. В ней было натоплено – постарался заботливый Вася Уралец.
– Снимайте полушубки, попейте чайку, – предложил гостям. Комбат и сам взял алюминиевую кружку. Начал прихлебывать горячий напиток.
– Чайком побалуемся всласть, время есть. Да вот, куда едем-то, точно пока неизвестно, – сказал старший политрук Александр Чувашов. Он прилег на полушубок, и свет от раскаленной буржуйки падал розовыми бликами на его худое, нервное лицо.
Комбат любил своего комиссара, как младший брат любит доброго старшего брата. Чувашов уже побывал на фронте, пользовался особым авторитетом. Невысокий, подвижный, он не мог просидеть без дела ни минуты. Казалось, Саша вообще не спит: днем – с людьми; вечером – с людьми; ночью – там, где караул несут. Он никогда и ничем не показывал своего превосходства над теми, кто знал о войне только по сообщениям радио, газет и рассказам фронтовиков.
– Гадай не гадай, а по всем статьям, на север везет нас паровоз. Куда же еще лыжников определять? – отозвался начальник штаба лейтенант Сергей Федулов.
– Если судить по экипировке, то так оно и есть, – поддержал его старший лейтенант Иван Марченко, замкомбата, бывший артиллерист.
Долго и внимательно слушал сотоварищей Субботин, а потом спросил задумавшегося о чем-то своем и молчавшего техник-лейтенанта Рожкова, своего зама по хозяйственной части:
– А ты что скажешь, Михаил Дмитриевич?
Тот, розовощекий, глазастый, пригладил пышный чуб, ответил спокойно:
– По мне так все равно, где воевать. Важно, чтобы к месту приехали такими, как выехали, благополучно.
– На что намекаешь?
– Боец не любит лишнее с собой таскать. Узнает, что к северу едем, от шинели и сапог избавится. Зачем они ему, коль полушубок, да и валенки, имеются.
Опасения рассудительного Рожкова имели под собой почву. Тут же комбат приказал все запасное обмундирование собрать в одну теплушку и не выдавать без его распоряжения.
Все обрадовались, когда узнали, что эшелон повернул на юг, в район Сталинграда.
С каждым днем все ощутимее чувствовалось приближение фронта. Строжайше соблюдали светомаскировку.
В вагонах не прекращались занятия по изучению оружия, уставов. Часто перед необстрелянными солдатами выступали фронтовики.
Старший политрук Чувашов проводил беседы, заботился об отдыхе солдат, поддерживал у них бодрое настроение. В вагонах пели под гармошку то задушевные, грустные, то веселые песни.
На одной из железнодорожных станций эшелон попал под бомбежку. Девять «юнкерсов» налетели. Зенитчики, прикрывавшие станцию, открыли заградительный огонь по пикирующим с натужным воем самолетам. Бойцы, быстро выскочив из вагонов, кинулись в канавы, ямы. Многие укрылись в овраге. Всем хорошо были видны бомбы, черными точками отделявшиеся от самолетов. Субботин примерно определял, где будут вероятные разрывы, и кричал, чтобы люди передвигались в безопасное место. Некоторые самолеты, боясь попасть под огонь зениток, сбрасывали бомбы на подступах к станции.
Красноармейцы стреляли по «юнкерсам» из винтовок, карабинов. «Не сдрейфили! Не уткнулись носами в землю!» – радовался комбат за подчиненных.
И вот один из самолетов задымил, штопором понесся к земле. Грохнул мощный взрыв. В небо потянулось грибовидное облако. Остальные «юнкерсы» улетели, а вслед им звучали выстрелы, неслось ликующее «ура»…
Трудно было выяснить, кто сбил самолет, зенитчики или минометчики. Да этим никто и не пытался заниматься. Бойцы, возбужденные, довольные, что почти не пострадали от бомбежки, собирались к уцелевшим вагонам.
Субботин подошел к группе солдат. Рядовой Сабиров стоит в кругу, размахивает руками. Курносое загорелое и задиристое лицо его вспотело, черные смешливые глаза блестят. Он рассказывает, польщенный вниманием:
– Сматрю я, эта, на самалету. Вижу желтый пузо, шайтан. Кресты вижу. Летчик вижу. Стрелять надо! А я, эта, кукиш делиль и кричу: «Нас не вазьмешь! Побъем тебя, шайтан!
– То-то, видать, от твоего кукиша и грохнулся самолет! – нарочито серьезно говорит Вася Уралец.
– А другие драпанули вовремя! – в тон ему вставляет кто-то.
Сабиров не обижается на подковырки, хохочет всласть вместе со всеми…
Комбату доложили, что ранены два солдата. Оба попросили, чтобы их не отправляли из батальона. Кроме того, разнесло один вагон с сеном для лошадей, остальные лишь посекло осколками. Заменять их не стали. Пробоины заделали досками, фанерой.
В Батайске эшелон снова попал под бомбежку. Стервятники тучей налетели на станцию, когда батальон только начал разгрузку в дальнем тупике. Земля застонала от взрывов. Небо заволокло дымом от загоревшихся цистерн с горючим. Люди залегли в канавах, в ямах, за насыпью. Лошади срывались с привязей и разбегались. Загорелись пристанционные постройки.
Бомбардировщики улетели внезапно, как и появились, на запад, где за черной пеленой дыма садилось багровое солнце. Казалось, не оно освещает землю, а само светится от пламени пожарищ…
Разгрузка вагонов продолжилась. Они, к всеобщему удивлению, почти все уцелели. Погибли два солдата и сержант. Были раненые, в том числе старший лейтенант Марченко. Мрачный, озлобленный, он выговаривал подошедшему Субботину, поглаживая руку, будто от этого облегчалась боль:
– Ну, як же так, Сеня? Ну, як же так? До фронта добрався – и на тоби…
Простился с Иваном Марченко комбат, пожелал ему скорого выздоровления. С ним отправил в госпиталь и раненых солдат.
Бомбежки здесь стали обычным явлением, и люди жили в землянках, подвалах, погребах. Оборванные, полуголодные, они однако не унывали, трудились для фронта, приводили в порядок изувеченный родной городок.
Батальон временно расположился в полуразрушенных домах. Вместе с жителями Батайска минометчики расчищали железнодорожные пути, восстанавливали полотно. Часть солдат выделили для поиска разбежавшихся лошадей.
В начале марта 1943 года неожиданно наступило потепление. Техник-лейтенант Рожков занялся заменой саней на телеги, доложив об этом комбату:
– Как раз в пору это делать.
– Телеги-то где теперь возьмешь, Миша? – спросил Семен.
– Заприметил уже и трофейные, и брошенные хозяевами во дворах. Подремонтируем, – успокоил расчетливый хозяйственник.
А через несколько дней Субботин поблагодарил Рожкова за такую инициативу. Батальону было приказано двигаться к Новочеркасску, который в середине февраля после поражения гитлеровцев под Сталинградом был освобожден от немецко-фашистских захватчиков.
Снег растаял. Дороги превратились в сплошное месиво. Отдал распоряжение переодеть батальон в шинели и сапоги, а полушубки и валенки сложить на телеги. Комбат был благодарен предупредительному Рожкову: бойцы и командиры, все до единого, получили новенькое с иголочки обмундирование. В других батальонах, к сожалению, не смогли сохранить его полностью, и теперь немало людей месили грязь в валенках и двигались еле-еле, проклиная «небесную канцелярию». А минометчики, несмотря ни на что, преодолевали по 50 – 60 км в сутки и значительно вырвались вперед.
Отстали почему-то тылы. Пришлось урезать норму питания. Но ни одной жалобы, даже намека на нее, не слышал комбат. Все жили одним – скорее туда, где идут бои.
До Новочеркасска оставалось километров десять. Субботин двигался в хвосте колонны верхом на лошади. Рядом ехал Вася Уралец на гривастом, рыжей масти жеребце, рассказывая, что у Рожкова самый умный конь в батальоне. Понимает хозяина с полуслова. А свечку делает, как цирковой.
– Мне мой нравится, Вася, – сказал Семен ординарцу, зная, что он сейчас непременно сподхалимничает и предложит забрать коня у Рожкова.
