Кто бы что ни говорил, а природа берет свое… Весенний «Привоз» не чета зимнему. У продавцов голоса стали звонче и веселее, а у покупателей, хоть цены и бьют по карману, во взглядах меньше настороженности и грусти. Хорошо-таки, что в каждом из нас бьет родничок надежды на реализацию песенного предположения, однажды озвученного под гармошку Николаем Гнатюком: завтра будет лучше, чем вчера. С верой в это я и шествовал неторопливо по «Привозу», не обращая внимания на беспрерывные безвредные толчки то локтем, то плечом, то сумкой, то корзиной, надеясь услышать или увидеть что-то новенькое, такое, чего не услышать и не увидеть нигде, кроме как в «чреве Одессы-мамы». На нейтрально ворчливые замечания и требования: «мужчина, шевелись быстрее» не обращал внимания, помня меткие слова Верки Сердючки: движущееся колесо собака не обгадит.
Первой прямо-таки примагнитила дама. Да что там дама – целое дамище такой комплекции, что, казалось, ее огромный живот имеет свои собственные ноги. Пыхтя, она пыталась протиснуться в бело-голубую палатку, задевая вывешенные «на обзор» трусы, майки, рубашки. Продавец, явно недовольный наносящимся сверхгабаритным визитом (неизвестно, будет ли покупка или визитерша прется просто-таки так), пробасил из глубины своих торговых «апартаментов»:
– Да не ползи ты сюда, чмо. Тут только мини, а на тебя и макси не наползет, не та текстура!
Дама, видимо, ко всему прочему, была туговата на ухо, резко, будто рашпилем по железке, изрекла:
– Я тебе не дура, шкет недобаюканый! – и с гордым видом начала разворачиваться назад. Сочувствуя ей, я подумал – плохо то, что излишне, чего много, даже любви, не то что веса. И вспомнил прочитанное с огромного рекламного щита на углу улиц Пушкинской и Пантелеймоновской, бегущей к «Привозу»: у него большой, а она хочет мини. Ни дать, ни взять – шедевр «пиара».
Хозяин галантерейной палатки с вытянутым лицом врожденного драчуна, шморгнув максишнобелем, обратился ко мне:
– Вы видели? Спрашивается вопрос: зачем таких пускают на «Привоз»? Черепаха с кендюхом.
Оставив вопрос без ответа, я потопал за лимонами, напевая под нос: «Ой, лимончики, мои лимончики, почему вы не растете на балкончике». А тут и новинка привозная объявилась, такой себе крик последней моды: чаекоферазвозка со звуковым сигналом под «скорую». Продавщица с одутловатым, но воодушевленным страстью к выживанию лицом предложила: «Кофе с капуччино и бэз, чай, шакалад!» Мое безразличие ее не смутило, и она, нажав электрокнопку, двинулась под прерывистую мелодию сигнала дальше, привлекая всеобщее внимание. А мой взгляд притянули мешки с семечками подсолнуха, тыквы, с зерном пшеницы, ржи, с фасолью, горохом, кукурузой… Хозяева этих щедрых даров полей, то и дело отгоняя назойливых воробьев, переговаривались и в то же время зазывали покупателей.
Возле мешков с горохом внезапно возникла перепалка. Пожилой мужчина в очках «аля-фары», разглядывая на лопатистой ладони горох, заорал на всю ивановскую:
– Ты шо продаешь?! Он же червивый!
Тут же прозвучала реплика:
– Значит, без химии.
Очкастый ответил:
– Ух, ты ж мне и разговорчатый. За такую химию надо к позорному столбу привязывать. При СССР такого не было!
А я вспомнил эпизод из фильма о золотом веке Османской империи «Роксолана», когда продавца подпорченного товара остригли, посадили на носилки и позорили, таская по улицам. Другому типу, торговавшему некачественными лепешками, уши пробили гвоздями. Если по такому пути пойти нам, то придется половину привозовских «бизнесменов» таскать по Одессе-маме на носилках, а для всех ушей гвоздей не хватит.
Этот «гороховый бунт» повысил мою покупательную бдительность, хотя все-таки из четырех лимонов один оказался с гнильцой. Но это ведь мелочь (она обнаружилась по пришествию домой), по сравнению с тем наслаждением, которое я испытывал, слушая тех, кто что-то предлагал, покупал, продавал или обменивался мнениями, впечатлениями, выводами, советами.
Молодой, лет тридцати, мужчина, по натуре – живчик, советует пожилому небритому визави:
– А ты, Макарыч, сделай рыло и не мычи. Примени спихотехнику.
– Где же ее возьмешь-то? – вздыхает небритый. – Небось, китайская, корейская.
– Ну, ты, Макарыч, наивняк, как дюймовочка в чужих туфельках. Поясняю неграмотным: спихотехника – это значит спихни дело на кого-то и баста.
– Как вас, молодых, все это успевает? – вновь вздыхает пожилой и добавляет. – Ты прямо лучший парень на деревне и сопля во всю щеку, пробивной.
А у двух полных, пышущих здоровьем женщин свой интерес. Чернявая, с чуть вздернутым носом, говорит блондинке с большими серо-голубыми глазами:
– Мой умный дурень еще не пробудился, сама сумки таскаю.
– Хм. А я своему побудку сыграла до первых петухов. Все секет без второго слова. Сейчас яйца покупает. У меня все в разгоне. Я своего предупредила: как только на «1+1» будет передача «меняю мужика», сдам тебя в долгосрочную аренду.
Блондинка вздыхает, и, как бы между прочим, говорит:
– Как у людей все это лепится? А мой – не муж, а одно название. Мастеровой только насчет жранья. Все бубнит: мать, тебя пожирает жажда подозрения. А чего-то подозревать, ну скажи, Ксюха?
Курносая Ксюха уворачивается от ответа и говорит блондинке:
– У меня еще так много всего, шо хочется тебе сказать, но я побегу к Степке с яйцами, а то шоб тухлых не подсунули. Покедова. Забегай!
– Если што так и сразу, – речет вслед блондинка и, тяжело вздыхая, направляется к мясному павильону вопреки потаенному желанию похудеть.
А моя записная книжка пополнялась новыми записями, подтверждающими, что поистине на «Привозе» всяк сам себе и философ, и политик, и артист, и юрист, и экономист, и медик…
– Как дела, Серый? Шо, как раньше, притопал на женщин поглазеть?
– Вовчик, да я баб даже во сне отгоняю. За што мине грузиться лишне. А дела мои хреноза, брат.
– Чего б это?
– Диабет какой-то обнаружился.
– Слушай сюда, тебе ж повалила везуха, сахар-то снова подорожал. Сэкономишь.
Две худенькие, истощенные долгой зимой старушки ударились в политику:
– Говорят, выборы будуть. Новый депутат требуется заместь того шо выше подался.
– Кот из хаты, мыши в пляс. Ничего не поменяется.
– Не скажи. Ты ж учила про роль личности в истории.
– Уже и не помню. А вот это знаю: выборы пройдут, а долги останутся. Пойду, а то, когда стою, холодно в ногу.
В «променаде» по «чреву Одессы» невольно вспоминал Любомира Львовича, которому пришлось доказывать, что у «Привоза» свои правила грамматики. В объявлении о сдаче квартиры, написанном от руки, читаю: «одельная комната 12 м, вана, широкий калидор». А компьютерное гласит: «Кридит. Беспроцентовый». «В салон красоты преглашают мастера широкого профиля, не обязательно красиваго». «Реально работа. Хорошиму началнику нужно помошник, високий оплата + прэмия. Запис на обследование…», «Сочная работа бес специальности. Ращет наличкой». Опять не повезло сапожнику: «Все мастера и сапожник переехали на Ришельевскую…» Выходит, он, сапожник, уже не может восприниматься как мастер. «Приглашаем м/ж от 23 до 50».
Здесь, на «Привозе», все воспринимается как само собой разумеющееся: злоба – беззлобный (как в театре), смех – неподдельный, хитрость – искренней, обвес – необходимым атрибутом, хамство – мимолетной ошибкой, жаргон – признаком одесской элитарности…
В «чреве Одессы» ты не чувствуешь себя забытым, если к тебе никто не проявляет даже чиха интэрэсу. Сильно толкнувший меня мужчина с собачонкой на поводке из морского каната извинился:
– Простите, без очков я сам себя не вижю, – и тут же возмутился на девушку, попытавшуюся погладить его четвероногого друга: – Ты, дрыгалка сисястая, не тронь животину.
И шо мы из всего этого имеем наблюдать, уважаемый читатель? А то, что надо чаще ходить на «Привоз», чтобы еще сильнее любить Одессу и одесситов, которых не обходит ни одна проблэма. На выходе из «чрева Одессы» я услышал резюме по поводу установки памятника Давиду Ойстраху. Высокий, в шляпе и при галстуке старик, растягивая слова, говорил коренасто-приземистому коллеге преклонных лет в морской фуражке, опиравшемуся на массивную лакированную трость:
– Меня волнует, Шурик, не где постанет Давид, а шоб ему какой-нибудь нахалпер не отпилил скрипку, как у Пушкина трость.
Коренасто-приземистый кинул густые черные брови на лоб, стукнул тростью и спросил:
– Лёдя, ты шо, не сын свово папы, чи коняку марки «самжэнэ» глотнул? Надо быть вольтанутым придурком в три ряда, шоб такое с Даней делать. Его же как и тетю Соню знает уся Европа. Погуцали базар делать.
Я мысленно пожелал Шурику и Лёде удачных покупок и, сказав «Привозу» – до новой встречи, заспешил домой.
