Субботин доложил генералу Свиридову, что вышел к элеватору. Комкор воспринял доклад как должное и приказал батальону не ввязываться в уличные бои, а выйти к Варваровской переправе и во что бы то ни стало не дать противнику взорвать ее. Требовалось любыми способами захватить плацдарм на правом берегу Южного Буга. Прикрыть переправу с запада.
Субботин, немного сконфуженный тем, что комкор так прозаически принял его доклад, еще не знал, что в тот момент переправа через Южный Буг в районе Варваровки приобрела особо важное значение и для наших войск, и для немцев. Фашисты прикрывали ее и с воздуха, и наземными силами. Стремясь сохранить до последнего момента. Им надо было обеспечить отход своих потрепанных войск и тех, кто в эти часы уничтожал в городе все важные объекты. Комбат вызвал ротных И. Иголкина,
Ю. Лебединского, Б. Захаркина, поставил им задачу. Решил к реке продвигаться несколькими группами, чтобы усилить маневренность. Назначил место и время сбора батальона для атаки переправы – на ближних подходах к реке. Дал напутствие: «Объясните каждому, чтоб не горячились, под пули зря не лезли».
Надеялся, что к моменту атаки подтянутся и танки роты гвардии капитана И. Семыкина, поддержат огнем.
Разведчики обмотали обувь тряпками, все на себе приладили так, чтобы не звякало оружие, не стучали котелки и лопатки. Нужно было бесшумно выдвинуться к реке.
Гвардии старший лейтенант
М. Рожков обеспечил всех сахаром из брошенного в бегстве немцами обоза. По опыту гвардейцы знали: положить за щеку или под язык кусочек сладости – любой кашель уймешь на время. А кашляли все. Люди были простужены, глаза у всех покраснели, воспалились, щеки поросли густой щетинкой. Казалось, у всех силы на исходе. По сухарю на брата оставалось. Хорошо, что табак еще был, вот куревом еще и грелись.
Через полчаса после получения задачи командиры групп доложили о готовности к движению. Неожиданно заморосил дождь.
«Это кстати», – обрадованно подумал комбат и посоветовал Каверзневу:
– Петро, хвали снова свою небесную канцелярию.
– Я же вам говорю. Небесная к-к-канцелярия начала соображать на к-к-кого работать надо, – серьезно, будто так оно и было на самом деле, ответил Каверзнев, ни на шаг не отстававший от капитана.
Ночь – непроглядная. Прикрываясь за уцелевшими домами, развалинами, разведчики незамеченными пробрались на окраину Николаева. За городом группы рассредоточились и, пользуясь плохой видимостью, под прикрытием дождя просочились-таки через передовые заслоны гитлеровцев, оборонявших Варваровский мост на дальних к нему подступах. Все благополучно укрылись в густом лозняке, и дожидались рассвета. Расчет был прост: ночью гитлеровцы сверхбдительны, а на рассвете будут чувствовать себя спокойнее, ведь они знали – бои идут в другой, дальней, стороне города. Вот тогда-то, когда более всего одолевает сон, и надо обрушиться на них внезапно. А внезапность на войне – великое дело.
Никто не курил, не разговаривал. Рядом шелестел шугою Южный Буг. Иногда со стороны моста доносилась прерывистая дробь пулемета. Это часовые строчили в темень на всякий случай: если противник приблизился к реке, то может подумать, что его обнаружили. Порою в воде переворачивалась огромная льдина, и тогда казалось, что река вздыхает устало. Иногда были слышны приглушенные расстоянием команды гитлеровцев. Слышался непрерывный, натужный гул моторов. Фашисты спешили отойти за Южный Буг.
В предрассветье дождь почти прекратился. Глаз уже различал недалекие очертания моста. Вызвав командиров рот, комбат еще раз уточнил все детали захвата: главное – как можно ближе подобраться к мосту незамеченными, и вначале навязать гранатный бой, чтобы первые смельчаки смогли прорваться на мост.
– Ну, начнем, товарищи! – как-то не по-военному распорядился комбат. И вскоре разведчики, где короткими перебежками, а где и по-пластунски, начали выдвигаться почти вплотную к мосту. Им повезло – немцы не заметили передвижения. И вот комбат, взглянув на часы, пустил красную ракету. Она, шипя, повисла низко над рекой, высветив мутную, по-весеннему быструю воду. Это был сигнал атаки.
– За Родину! Вперед, гвардейцы! – раздались негромкие призывные голоса ротных. Команда передавалась из уст в уста. Разведчики, ведя огонь из автоматов на ходу, с криком «ура» устремились на мост. По дальним перелетам моста полоснули пулеметы, чтобы отсечь охранявшую его пехоту. Пули и осколки противно звенели, свистели, жужжали, ударяясь о железные остовы и балки. Чадные дымные облака повисли над переправой. Среди гитлеровцев началась паника, ведь от передовых заслонов не было ни слуху, ни духу. Одни, бросив оружие, подняли руки. Другие прыгали от страха в реку и тонули. Тех, кто пытался сопротивляться, уничтожали в рукопашной.
Гвардейцы стремительно оседлали мост и приготовились к оборонительному бою. Под их прикрытием группа из 55-го отдельного гвардейского саперного батальона, приданная Субботину, обезвредила заряды, приготовленные немцами для подрыва моста. Теперь у комбата отлегло от сердца: пусть только комкор побыстрее подбрасывает подкрепление.
А фашисты, отступавшие из Николаева, ничего не подозревая, в рассветной рани на полных парах перли к переправе. Встретив на подходе к мосту огневое сопротивление, они опешили. И тут же, перегруппировавшись, подтянули орудия и пошли в лобовую атаку. В небе появилась «рама», а это не предвещало ничего хорошего.
Оставив десятки трупов в первой атаке, гитлеровцы отошли за кустарник, где еще совсем недавно лежал в ожидании команды на штурм батальон. На головы гвардейцев посыпались снаряды и мины. После огневого налета фрицы снова осатанело полезли в атаку. Среди гвардейцев появились убитые и раненые.
– Держаться, скоро наши подойдут! – крикнул комбат. Его слова передавались из уст в уста с лаконичным дополнением: «Батя сказал!»
А он, лежа за пулеметом, знал, что никто не дрогнет, все будут биться ожесточенно, так, будто именно от этого моста зависит судьба Родины!
Орудия и минометы вновь открыли такой злобный огонь – головы не поднять. А затем фрицы с ожесточенностью обреченных снова наседали, хотя подступы к мосту уже были завалены их трупами. Они шли в полный рост, напролом. Субботин через бинокль видел, что одни из них были в шинелях, другие – в тулупах, фуфайках, перевязанные пуховыми платками, шалями. Ну, грабь армия, да и только, так хвалившаяся своей выправкой. Это была последняя, отчаянная их попытка столкнуть его батальон со спасительной для них переправы.
Непрерывно строчили наши пулеметы и автоматы, рвались гранаты. Вспышки ракет освещали мост. Субботин видел погибших бойцов. Рядом сидел контуженный солдат, обхватив окровавленную голову руками. И тут началась новая злая атака фрицев.
Каверзнев, подавая ленту, крикнул:
– Последняя, комбат! Последняя!
«Надо бить наверняка, выборочно», – подумал комбат и тут же услышал рокот моторов и лязг гусениц. Это были Т-34. Фашисты прекратили стрельбу и побежали вдоль реки.
– Наши! Танки! Это я в-в-вам говорю! – закричал Петро. За рассеивающимся густым дымом появились такие знакомые и до боли родные силуэты.
Разведчики Субботина обнимались, бросали вверх шапки, которые еще не успели поменять на пилотки, кричали «ура». А комбат лежал у пулемета и, сквозь пелену слез, застилавших глаза помимо его воли то ли от резкого ветра, дувшего с реки, то ли от переполнявших чувств, глядел неотрывно на танки, мчавшиеся к мосту.
По захваченной батальоном переправе чрез Южный Буг хлынули части 28-й и 5-й ударной армии и преследовали противника, спешно отходившего к Одессе.
Субботина вызвал командир корпуса. Он обнял по-отцовски, легонько отстранил от себя, пристально посмотрел в глаза и сказал расчувствованно:
– Спасибо, сынок, спасибо! Я верил в тебя!
И Семен вдруг вспомнил слова кого-то из мудрецов: каждый из нас есть то, во что верит. Генерал верит в своих солдат, потому что он, как и они, верит в победу, в тот день, с которым придет конец этой жестокой, беспощадной изнуряющей войне. После паузы, до глубины души тронутый похвалой генерала, комбат ответил ему:
– С нашими людьми никакой враг не страшен.
Комкор оживился, обратился к стоящим рядом офицерам:
– Вы слышали? Как верно сказано! – Он задумался на миг и произнес твердо: – На свете нет таких сил, которые бы могли поставить на колени советских людей. Нет!
Генерал-лейтенанта Свиридова вызывал на связь Командующий 28-й армии. Комкор, пожав капитану Субботину руку, сказал:
– Возвращайся в батальон. Тебя орлы твои заждались, – а сам, высокий и плечистый, в плащпалатке, чем-то похожий на витязя, заспешил к машине.
Прибыв в батальон, Субботин первым делом организовал отправку раненых на лечение. Каждого поблагодарил за отвагу. Гвардии старший сержант Ю.М. Топчий, гвардии рядовые М.Н. Степанов, В.М. Демкин, И.В. Попытаев, О.Ш. Шаралиев, гвардии сержант П.П. Бураков говорили, что обязательно вернутся в батальон.
– Вылечитесь, мы сами за вами приедем, – успокоил гвардейцев комбат.
Вечером 28 марта 1944 года 2-й гвардейский механизированный корпус получил боевое распоряжение о том, что он выводится в резерв 3-го Украинского фронта. Субботину было приказано сосредоточить батальон в районе села Калиновка. Гвардейцы шли к ней, желанной, с надеждой – удастся хоть немного передохнуть – через разрушенный, сожженный Николаев. Жители горячо приветствовали разведчиков. Женщины, метлами и вениками подметавшие улицы, мужчины, разбиравшие развалины, подбегали к солдатам, офицерам и пожимали им руки, обнимали их, целовали, плакали так же, как и в первые минуты освобождения. Пожилая женщина вынесла ведро воды и, набирая полную кружку, протягивала солдатам, приговаривая:
– Пейте, родные. Больше нечем угостить.
Семен невольно вспомнил песню, которую пел в блиндаже под гитару еще перед боями на Миусе молодой, прибывший с пополнением, солдат:
Нас опять Одесса встретит,
как хозяев.
Звезды Черноморья будут
нам сиять,
Славную Каховку, город
Николаев,
Эти дни когда-нибудь
мы будем вспоминать.
Тогда комбат бойцам сказал: «Дойдем и до Каховки, братцы, и до Николаева. Дойдем!» И вот дошли! Сказал тогда потому, что верил – так оно и будет.
В войсках царило воодушевление. В честь освобождения Николаева от гитлеровских захватчиков Москва салютовала двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий. В боях за город корабелов 2-й гвардейский механизированный корпус нанес противнику большой урон. С 10 по 28 марта 1944 года он уничтожил 3900 солдат и офицеров, 1792 винтовки, 153 пулемета, 134 орудия и миномета, 57 автомашин. Гвардейцы пленили 529 солдат и офицеров, а также захватили 16 орудий и минометов, 6 складов авиабомб, 2 склада военно-строительного имущества и больше количество винтовок и пулеметов. Свой вклад в эту общую победу внесли и воины 99-го отдельного разведывательного мотоциклетного батальона.
6 апреля гвардейцы с радостью узнали о присвоении 2-му гвардейскому механизированному корпусу почетного наименования «Николаевский». Военный совет 28-й армии по этому поводу писал:
«Командиру 2-го
гвардейского Николаевского механизированного корпуса.
Генерал-лейтенанту
Свиридову К.В.
Приказом Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина вверенному Вам корпусу, как отличившемуся в боях за освобождение города Николаева, присвоено наименование «Николаевский».
Это большая честь для каждого бойца, сержанта и офицера.
Наименование «Николаевский» должно постоянно напоминать Вашим славным воинам о благодарности Родины за их боевой труд во имя окончательной победы над врагами Отчизны…
Военный совет 28-й армии, сердечно поздравляя личный состав корпуса с присвоением наименования «Николаевский», призывает всех рядовых, сержантов и офицеров к новым успехам в выполнении боевых задач.
Слава воинам 2-го Гвардейского Николаевского механизированного корпуса!
Вперед, николаевцы, к новым победам!
Смерть немецким захватчикам!»
Неизмеримо было ликование разведчиков, когда они узнали, что почетное наименование «Николаевский» было присвоено их родному 99-му отдельному гвардейскому мотоциклетно-разведывательному батальону за захват Варваровской переправы. Теперь все, от комбата, до каждого солдата, по-новому пережили перипетии того памятного, жестокого боя за мост, осознали и сердцами прочувствовали цену пролитой крови в святую жертву во имя победы над лютым врагом.
