Как только вечером услышал по 1+1 вовсе не утешающее сообщение, протараторенное Натальей Мусийчук, о том, что для определенной группы высокопоставленных лиц из стольного града Киева была запланирована закупка за государственный счет зарубежного мяса, чуть ли не по 500 гривень с гаком за кэгэ, сыра – по 350, дорогих алконапоев, икры, черешни, даже лука по более чем 100 грн (то ли за кэгэ, то ли за пучок), не смог уснуть. Не хило пристроились себе ребята! Неужто цепная реакция такого сумасбродства (ведь нам, простым смертным, рекомендуют потуже затянуть ремни в связи со сложившейся непростой ситуацией в стране) распространится и на мой (да и не только мой) спасательный круг – «Привоз»? Ни свет ни заря подался в «Чрево Одессы». И – слава тебе, Господи! – там все, что нам еще посылает богиня земного плодородия Деметра, не совершило такой бешеный скачок к подорожанию. Наоборот, даже в сравнении с супер-пупермаркетскими ценами тут лицезреются таблички с более низкими цифрами. К примеру, килограмм товарного вида лимонов удалось купить за 12 гривень против 21 с копейками, которые хотели «содрать» с меня в «супере». И такая разница по всем овощам, фруктам, зелени, сокам, хлебобулочным, маслам, меду и, конечно же, по мясу и птице. Если учесть, что все были вовлечены в предпасхальную подготовительную кампанию, то такое привозовское изобилие и умеренно реальное ценообразование надо воспринимать, как хороший знак. Или просто у натуре я неправ? Но ведь будто на показ выставлены упитанные в ощип куры, гуси, индейки и ошкуренные кроли…
Потому я, поддержанный ночной карвалолизацией и кардаронооптимизацией, со спокойным и даже где-то чуть-чуть успокаивающимся сердцем, начал вживаться, и, как всегда, вслушиваться, всматриваться в независимо витающую в насыщенном десятками неоднородных запахов воздухе «привозовскую» атмосферу, чтобы передать ее тем читателям, которым стало (и, надеюсь, станет) небезразличным мое приглашение ходить чаще на «Привоз».
И, верю, не получится: так что, я к тебе, а ты утекаешь.
Возле разложенных с любовью сушеных ягод кизила, шиповника, цветов календулы, бессмертника, ромашки, роз, всяческих кореньев, душисто-тмяный запах которых смешивается с йодистым дыханием апрельского моря и налетающими порывами выхлопных газов ползущих вдоль рынка машин, бойкая молодуха, причмокивая припухлыми напомаженными насине губами, взяв пучок ромашек, спрашивает у высокой, худой и чем-то явно недовольной хозяйки природной аптеки:
– Не на дороге собирала?
– Не мели глупостей, ромашка не дорожный, а степной цветок.
– Я сама себе удивляюсь, что в цветах плаваю.
– И боишься потерять больше, чем за здоровья?
– Не поняла.
– Я тоже уже не в памяти. Один телефон всегда держится в голове, щоб узнать, когда пенсия.
Хотел дослушать до конца диалог двух женских противоположностей, но мое внимание привлек мужчина, шествовавший неспешной походкой матроса по центральной аллее, начинающейся от подземного перехода и заканчивающейся у «пятачка», где прочно обосновались валютные менялы, еще не сменившие зимнюю форму одежды, с двумя собаками на картонных подстилках; бегает сюдой-тудой давняя гроза тараканов в своей неизменной кожаной кепке, предлагая снадобье, уничтожающее усатых рыжаков при первом же вдохе; восседает на деревянном ящике продавщица лучших в СНГ дрожжей, заворачивая их в обрывки все тех же пожелтевших газет чуть ли не времен очаковских и покоренья Крыма; шкварчат на противне походной электроплиты чебуреки в подсолнечном масле многоразового использования и переминаются с ноги на ногу с вечно грустными лицами дочери Волыни в намистах из сушеных грибов поверх поношенных плащей и курток. Привлекший мое внимание мужчина в тельняшке и морской фуражке с эксклюзивным крабом, расправив покатые, шире Дарданеллова пролива, плечи, добродушно улыбался. Но первым к нему подоспел шустрый курносый парень с расплывчатыми наколками на пальцах обеих рук. Шморгая гриппозным облупившимся носом, он с подчеркнутой издевкой спросил:
– Шо ты хочешь, морской экипаж сухопутных войск, за свою кожу?
– Оно тебе не подойдет.
– Нашпуха, брат, но я таки себе хочу знать.
Я подошел поближе и увидел, что у «моряка» за тельняшку зацеплен крючок «плечиков», на которых висело кожаное пальто. К его пуговице прикреплена табличка с каллиграфически выведенной надписью: «Женская кожа». В памяти невольно всплыли слова, когда-то прочитанные в «Крокодиле»: «Продается продажная шкура».
– А как это разуметь? С женщин сдирали кожу или как? – спрашиваю.
Морэкипаж сухопвойск, показавшийся мне беззлобным по натуре, надвинув фуражку на лоб, гаркнул:
– Кому надо – тот поймет. Тебе оно не надо! Пролетел пулей!
– Извините, я правильно вас услышал или вы сердитесь?
– Ты уйдешь из отсюда или тебе пинка дать?
И я, конечно, нарезал винта от перепалки туда, где всегда предлагают мясную свежатину. У той, что приглянулась, бровастая женщина переворачивает алюминиевой вилкой нарубленные куски и не то продавцу, не то себе бубнит:
– Гости сбредутся стадом, не наешь.
А продавец, конечно же, моля Бога, чтобы бубнящая не ушла без покупки, поддерживает разговор:
– Та шо ви говорите, мадам. Как говорится, неприятности по ходу действия. Хорошо, что гости поедят мясо по пятьдесят пять гривень, а не по пятьсот, как в Киеве (видать, он тоже слышал «вдохновляющую» народ новость по телеку).
Дама без комментариев, пыхтя, указала волосатым мизинцем та тот кусок голяшки, который приглянулся мне, и я, подмигнув повеселевшему продавцу, удалился: пусть товар ищет меня. И шоб после его съедения не одолели всякие там шлаки-фляки, вздутия, отрыжки и несварения с икалкой.
В толчее кто-то наступил на ногу и «обгрязнил» туфель. Мотнулся к водоколонке навести марафет. Толстая, обмотавшаяся в два пуховых платка (и вдоль, и поперек), женщина моет под веселой струей пластиковую бутылку и говорит другой, занявшей очередь на омовение двух пучков рубиново-белой редиски:
– Скоро будет, как в Европе – экономить на воде придется.
– Чегой-то?
– А тогой-то. В телеке показали, как в Германии фрукту моють. Нальють воды в судомойку и там все вместе полощут.
– Так всю жизнь врачье долдонило, надо мыть фрукту, овощ, ягоду в проточной воде.
– Вот и додолдонилось! Давай, мой, пока возможностно, – сердито резюмировала ссылку на научную рекомендацию перепоясавшаяся платками и, чертыхнувшись, ушла, по-тюленьему переваливаясь с ноги на ногу, к капустно-квашеному царству, где рядом с огромными бочками с соленьями красовались горки моченых яблок. Я туда хожу редко: зимой – скользко, весной – грязно…
Высокий, за два метра, мужчина с видом: «люблю на рассвете грабить большие города», глядя поверх голов мельтешащей толпы, ворчит:
– И куда ж ты слиняла, мать? Ты падаешь в моих глазах.
К нему, пытаясь быть незамеченным, подкрадывается лупоглазый – под локоть «каланче» – коротыш в шляпе типа «пирожок», дергает за карман коричневой вельветовой куртки и спрашивает:
– Сима, как жизнь? Здорово!
«Каланча», созерцая медленным взглядом лупоглазого, ответствует:
– Сплошной проходняк, переступаю через таких как ты хавцов. Как сам-то живешь?
– То тропа без поворотов, то одни сигзаги. В общем, ночь без рассветов, а день без закатов.
– А ты?
– Малокровной жизнью, Ледик.
Впрочем, на этот банальный вопрос – как жизнь? – я слышал множество разносмысловых ответов. Но запомнился более всех: «На четыре д». Как выяснил, это означает: доедаю, допиваю, донашиваю и докуриваю. А вот на как-бы уважительномеждупроченский вопрос – как здоровье? – взял на вооружение наталкивающее спрашивающего на аналитические раздумья: «Не дождетесь!» Ведь, согласитесь, уважаемые читатели, в наше время нередко кукушка хвалит петуха, хоть и не хвалит он кукушку. И от этого я иногда бываю в диком восторге и не просто себе так, а прямо-таки да. Как та женщина, которая делилась с подругой тем, как ее дражайший напихал ей «огурцов» куда только можно и не можно, а сам слинял к дружкам:
– И за шо он у меня такой невлюбленный? Скажи, Рита. Я вся в отпаде.
– Это его цимес, – отвечает сочувственная подруга, и успокаивает напичканную «огурцами», – я за вас позабочусь. Лишь бы не было войны.
– Да, Ритуля, это если таки да, так и нет.
Вдоль прилавка в молочном павильоне, расталкивая степенно шествующих старушек, одиноких стариков и молодух, с глубокомысленным видом снимающих здесь пробу с творога, сметаны, а то и сливочного масла, мчится мужчина бальзаковского возраста. Пузо – тыковкой, ноги короткие, большие лопатообразные уши, а руками размахивает так, как будто хочет от них освободиться. Он, тяжело дыша, догоняет миловидную даму того же бальзаковского возраста и спрашивает:
– Кица, и за шо мы тут рисуемся?
– Шо ты хочешь, ботай быстро и не раздевай меня взглядом. Пришла за инфаркт! Сыр уже сто гривень. Чокнуться можно. Да если б коровы узнали об этом, доиться б перестали.
– Мяу, мяушенька моя, успокойся, – залебезил пузатенький и спросил, – так я нада и сыр до обеда?
Услышав этот пассаж, я вспомнил, что гвардейскому офицеру Платону Зубову за умение вовремя помяукать под дверью удавалось проникнуть к самой императрице Екатерине ll в спальню.
Какие только аналогии не возникают сами собой в «привозной» толчее. Увидев в разных местах «Чрева Одессы» бомжей, то ли сидящих у стены, то ли «калачами» лежащих на подстилках из хламья, на земле, с болью подумал о том, что ведь еще в пору, когда забивались первые сваи нашего города, заботились о том, чтобы любой бездомный имел возможность «сидеть под крышей». Люди без жилища собирались в защищенном от ветров, дождя и снега месте и, сидя на полу, дремали, опершись головой на туго натянутый канат. В шесть часов утра канат выдергивался из креплений, ночлежники падали и затем поднимались навстречу новому дню. У многих нынешних бездомных даже и такого блага нет. Возле жэдэвокзала обосновались квартиросдатчики (одни важны, будто вельможи в сорок пуд, другие – словно живчики, третьи – будто разведчики, явившиеся на явку в предчувствии провала), которые «закачивают» свой ценовой форсмажор.
– Бери, соглашайся, парень, через два дня душка будет стоить тыщу гривня.
Так я по пути на «Привоз» пополнил свой запас синонимов и тонко завуалированных выражений. Оказалось, что торг шел вовсе не за какую-то чеховскую душку, а за обыкновенную раскладушку. Вот такая вам душка-раскладушка.
На стенах домов, на заборах, на столбах, на всем, к чему только лепится и клеится бумага, на прилавочных табличках вылавливаю шедевры внеакадем и внеуниверс филологов: «Отдыхай бес границ!», «Знижки прилетіли», «жмот и жох не входи», «Колготы лихчики все размеры», «Сниму, дам. Только позвони», «Не платите за сэкс!» Прочитав последнее, я вспомнил анекдотическое: «У меня муж такой гуляка, ну такой кобеляка, шо даже не знает, от кого у меня дети».
Порадовали и сочинители новых билбордовых «шлягеров». «Одесса выбирает справедливость». Вот бы хоть раз справедливость выбрала ее, мамочку нашу! Ибо еще незабвенный Макиавелли утверждал, что там, где нет справедливости – нет государства. На другом щите выведено: «Город, который не сдается». А сколько раз его уже сдавали те, кто клялся ему в горячей и неизменной любви и затем, в чем-то нашкодив, улепетывали восвояси в чужие дальние края? Может быть, такие билборды и выставляются, чтобы натолкнуть зрящих на такие вот мысли?
А мысли у каждого на «Привозе» свои.
По-весеннему разнокрасочно одетый мужчина, лет под сорок, что-то доказывает женщине его возраста, с бегающими черносливинами глаз. Она перебивает его:
– Ты, я вижу, умный до не могу! И вроде выглядишь на порядочный.
– Конечно, не дурак.
– О, дураки ж у нас теперь разные. Есть круглые, есть умные, есть тупые. А ты, Серж, инициативный дурак. Хто тебе просил просить прощение за меня без спросу? Кажи! Только и способный на валять дурака.
Пожилая, бодрящаяся женщина, выставляя напоказ дорогую «мобилку», кричит во всю ивановскую:
– Дима, не иди в ЖЭКу, я узнала. Воды нима не только у нас, а у всем доме. Мне аж полегчало.
Вот он, менталитет! Услышав такое врачевательное откровение, вспомнил анекдотическое: «Блондинка спрашивает брюнетку, чем та занималась. В ответ: «Сдавала тест на интеллект». «Ну, и как?». «Отсутствует!».
Что до дураков, так и в их племени есть такие, которые прикидываются оными, находясь в постоянном циклическом пребывании «себе на уме». Серж, конечно же, чтобы сгладить навал критики сливоглазой, льстит ей, примеривающей солнцезащитные очки в ложнозолоченой оправе:
– Нюсь, ну ты, блин, такая клевая, такая красивая, что, Земля, остановись, я сойду!
– А ты еще не свалил по делам, мой инициативный?
Серж глянул на часы и куда-то заторопился. И я тоже, сверив время, но не торопясь, неспешной походкой матроса, двинулся к выходу, мысленно адресуя явно неуравновешенной то ли жене, то ли подруге Сержа слова из народной поэзии:
Сварливой не будь, не помогут слова,
Ты все получила: свободу, права.
Но знай, что не даром
за все нужна плата!
Тебе две руки подарил Бог по блату.
Шел по гудящему «Привозу» и казалось, что сюда свезли тюльпаны и зеленолистую с нежными сережками вербу со всей планеты. И порадовался ранее не попавшемуся на глаза объявлению: «Весенний сумасшедший обвал цен в салоне красоты до 30 апреля». И хоть ныне на границе ходят тучи хмуро, а небо Одессы облетывают стремительные «сушки», мои мысли – мои скакуны сходились к тому, что все-таки красота спасет мир. Даже если и не будет скидок на нее в частных салонах красоты.
P.S. Когда эти «привозовские» заметки сдавал в печать, позвонил давний мой наблюдательный читатель Виталий Степанович и пополнил запас специфических базарных выражений. Он увидел на лотке рекламу: «Яйцо. Мужики, ваши яйца здесь!». Так что не пропадем, ребята, будем жить со свежими яйцами.
