Признаться, я уже было намеревался поставить жирнющую точку под своим пожеланием читателям «Одесских известий» ходить чаще на «Привоз», но именно они, читатели, и побуждают снова браться за перо и продолжать тему. «Глеб Савватьевич» – представился дородный, богатырской статуры мужчина в черной куртке с эмблемой из костей и черепа на груди, прибывший в редакцию впритык к обеденному перерыву. Он широко раскрыл объятия и бесцеремонно обнял меня за плечи. Затем достал из бокового кармана «смертоносной» куртки вдвое сложенный тетрадный листок, протянул мне и, сузив серые с лукавой смешинкой глаза, застыл в ожидании реакции. На листке крупным пляшущим почерком было более начертано, чем написано:
Люблю Одесу я
не страною любовью,
А той, шо породил
во мне «Привоз»,
Где, вопреки мздоимству
и злословью,
Могу во все и вся
совать свой острый нос.
А нос у нежданного гостя был действительно острым, подчеркивавшим орлиную профильность его лица. Видимо, натура не поскупилась на всякого рода буравчики, напильнички, стамесочки, формируя это лицо в противовес Собакевичу, которого эта самая натура срубила с плеча тупым топором по методике тяп-ляп.
Новоиспеченный пиит (до этого Глеб Савватьевич стихоплетством не занимался) – коренной одессит и считает Одессу светозарной улыбкой планеты. Влюблен в нее не то шо по уши, а далеко выше ушей. Его волнует будущее мамы всех мам. Но когда он предложил обсудить варианты этого будущего с учетом сложившейся сложной обстановки в стране и ситуацию в международном масштабе, вежливо изрек ему:
– Любезный, я не политэксперт. Теперь все политики. И грамотные, и неграмотные, от них даже телевизоры устают. Так что вы уж извините, но меня ждет «Привоз», а времени имею часок-другой.
Орлиноподобный поэт встрепенулся и спросил:
– А можно и мне? Интересно, как вы все находите.
В моей «привозовской» журналистской «кухне» каких-то секретов, тайн нет, и я не пошел на отказ.
Вскоре, спокойно преодолев улицу в месте, где одесситы и гости города многие годы бросались чуть ли не под колеса современных «антилоп-гну», спеша попасть от жэдэвокзала к «Чреву Одессы» и наоборот, а недавно наконец-то установлен светофор, мы окунулись в неповторимую ауру человеческих взаимосвязей: купи-продай.
В потоке предельно сосредоточенных и довольно расслабленных людей, с хмурыми, улыбающимися, задумчивыми, встревоженными и подчеркнуто безразличными ко всему окружающему выражениями лиц, Глеб Савватьевич не отставал ни на шаг, будто инспектор, который поставил перед собой цель во что бы то ни стало заставить инспектируемого сделать разоблачающее его кувшиное рыло.
Чтобы подтвердить реалистити моих приглашений ходить чаще на «Привоз» (а «инспектор» читал все мои публикации), я подвел его к комку из нервов – пышноволосой продавщице рачков – и предложил спросить, как можно повеликатнее, за то, шоб короче пройти к автовокзалу.
– Ты шо, карамора неграмотная? Я ж написала, шо справки нет. Надоели!
А на мое обращение: «Прошу прощения, уважаемая. Не будете ли вы, мадам, так добры посоветовать, как лучше отварить ваши рачки, шоб у них витамины остались как больше много» она ответила, шморгнув не в меру напудренным носом:
– Все витамины, земеля – не твоя неделя, в коньяке и водке, ну еще у пиве, а это закусь. Жевалка-наслаждалка.
«Бес – не баба», – шепнул «неграмотный», а я, чтобы не уйти обруганным с прибавкой крепких словечек, купил-таки стакан усопших, но еще светлорозовых рачков, отнеся свою персону к господам большой руки, которые еще с гоголевских времен позволяют себе толщиной своего кошелька глотать устерс, морских пауков, черепах и прочих чуд и в родных пенатах, и на всяких там Карлсбадах, Кипрах, Мальдивах, Шершелах, да протчих экзотиках.
Подобревшая рачница одарила меня согретой алкогольным витамином улыбкой так, что даже овал ее припухшей физиономии показался мне хорошеньким.
Удивленный таким перевоплощением рачницы, Глеб Савватьевич что-то черканул в тетради, освободив свой острый нос посредством не первой свежести салфетки и швырнул ее под ноги. Я не преминул с великатным же замечаньицем:
– На «Привозе» тоже есть мусорурны.
– Мне, пожалуй, надо отчаливать, – определился вдруг мой, обидчиво засопевший самоваром, визави, но я взял его за руку и запрограммировал посидеть на стуле за 50 копеек (оплата аттракциона за мой счет) и пообщаться с менялами валюты. Не знаю, что в нем проснулось, зашевелилось и заговорило беззвучно, но в густых черных бровях, сбежавшихся к переносице над знатным шнобелем, прособачилась безадресная угроза. Уняв ее, Глеб Савватьевич выдохнул:
– Добре. Так тому и быть, хоть мне все уже ясно.
– Шо вам ясно?
– А то шо таки да! такое, шо ты пишешь, не придумаешь, а надо видеть и слышать. Предлагаю остограмиться. Я с журналистом еще не выпивал. Угощаю.
– Нет, платить буду я.
– Нет, нет, что вы, я же инициатор.
Нас примирила молоденькая, с яйцевидным овалом лица, «барменша» наливайки:
– Вы как Добчинский и Бочинский, развежливались тут. Шо хотите? Коняк, водочка? В перекус – селедочка, сальцо (эта снедь лежала на массивной выщербленной тарелке советских времен, порезанная на миниукусы).
– Давайте коняк, красавица, – сказал Савватьевич, вальяжно облокотившись на грязный прилавок.
Глотнув светло-коричневую жидкость, я подумал о том, что незабвенный Остап Бендер, утверждавший, будто всю контрабанду делают в Одессе на малой Арнаутской улице, значительно расширил бы сегодня географию такого утверждения. Водярой по сорок гривень за литр и коняком по такой же цене можно отовариться не только на «Привозе», а и на других рынках, у Пересыпского моста на тротуаре, на Молдаванке и т.д. А калапуцают это пойло не только в Одессе, а и в Запорожье, где недавно правоохоронцы накрыли несколько подпольных алкоцехов, в Харькове и в других городах, поселках, селах нашей многострадальной страны.
Савватьевичу ста граммов оказалось мало и я оставил его разочарованного у наливайки, сославшись на то, что все-таки не интэрэсу ради чухнул средь бела дня в «Чрево Одессы», а как бы в общем-то и на работу.
Конечно же, не мог нарушить традицию и поспешил поглядеть на плоды, как говорил неподражаемый Аркаша Райкин, лыбной ровли. Поменьшало их, плавниковых, поменьшало… Но зато цены стали недоступнее. Грузный продавец с рыбьими на выкате глазами, перемещая дымящуюся сигарету на толстых губах, влюбленно оглядывает огромного, эдак килограммов на восемь, зеркального карпа и будто не слышит мой вопрос:
– Почем ваш карпишко?
Окинув меня рыбьим взглядом, ответствовал:
– Сорок.
– Весь?
– Ты шо, еще не клюнул ни грамульки? За кило сорок и то только для таких как ты.
– А вы бы не могли отрезать с килограмчик, полтора?
– Шо? Кого резать?
– Ну, часть вашего карася.
– Сам ты карась! Это же зеркальная элита рыбного царства.
И будто в поддержку нахала, карп буйно затрепыхался в полиэтиленовой ванне с водой.
Но я решил просветить грузно-нервного продавца:
– В Евросоюзе по кускам свежую рыбу продают запросто и давно. Хоть сто граммов бери.
И тут в разговор встряла до этого притоптывавшая ногами розовощекая с накрашенными черными бровями и голубыми ресницами «рыбачка» в резиновом фартуке:
– Так у Европе рыба ж и плавает по-европейски.
– Как это? – удивился я.
– А так. Брасом.
– А наша каким тогда стилем?
– Блятьтерхляем. Вразумел? Так шо топай ты, дядя, лучше дальше по лунной дорожке.
И я потопал, не расстроенный, а, наоборот, довольный тем, как умело, будто современный «риэлтор», торговался за карпа. В памяти всплыли слова из песенки рыбаков:
Суббота, суббота,
хороший выходной –
На одного три удочки,
а рыбки ни одной.
Песенное настроение иссякло в мясном павильоне, к которому я прошествовал через королевство затмивших солнце, упрятавшееся от земных конкурентов за тучи, мандаринов, апельсинов, лимонов, хурмы, яблок, которые оттеснили от взгляда на второй план заманивающие своими красками помидоры, огурцы, капусту, картофель, лук, чеснок, редьку и даже ярко-зеленую зелень салатов, укропа, петрушки, да иной всякой съестной всячины, доставленной на «Привоз» с надеждой угодить потребностям взыскательной одесской покупающей публики. Иссякло, потому как тут «кусалось» мясо – 80 грн за килограмм! Мне казалось, что от стыда за такую сдираловку замычали бы жалобно коровы, идущие на убой. Но только не господа мясники. Одна отрада – несмотря на запрет, мне удалось сфотографировать две симпатичные свиные головы, более напоминавшие, чем развлекавшие: двуногие, будьте милосерднее к нам, четвероногим, не жадничайте.
В молочном павильоне тоже прямо-таки потрясные цены. Это же надо(!) – за творог 45-50 грн затребовали, а за сливочное масло – аж 85. Если так и дальше пойдет, то, думаю, даже сам Ахметов не всегда позволит себе подобную роскошь! Так и хотелось воскликнуть, в подражание гоголевской тройке: «Куда вы несетесь, неудержимые цены?»
Люди шастают промеж прилавков, возмущаются, а я вслушиваюсь в их краткие реплики, интерпретации, умозаключения, резюме и некоторые заношу в блокнот.
– Ай-яй-яй, скоко-скоко вы говорьите?
– Мы шо, плохослыш? Тогда нацепи еще одни очки.
Миловидная женщина с плетеной из лозы корзинкой в правой руке и с кожаной объемистой сумкой в левой, безадресно вопрошает:
– Как вы в этой Одэсе живете? Жлобский город.
Я возмущаюсь:
– Если вам и встретился жлоб, то не значит, шо надо так обзывать за всю Одэсу. Одэса – это вам Одэса, а не жлобоград какой-то, а жлобоград – это и есть жлобоград.
– Так ведь почти на каждом шагу дурят. Пишет – бананы по девять гривень, а содрала пятнадцать.
– Так то ж табличка та – замана, приманка, насадка для доверчивых дураков. Вам сказали, шо как по девять, так это оптом, а розницей – так то по пятнадцать.
Женщина сделала вопросительное лицо:
– Так ты такой же?
– Да-с, такой-же надуренный, как и вы, синьора. Сама то не из одесситок?
– Из Запорожья меня занесло. А вы прямо весь из комплиментов, так и клеитесь.
– Идемте-ка на контрольные весы и вы узреете, на сколько меня на килограмме лимонов обсчитали. И вам от того сразу полегчает.
– Ну что ж, наше запорожское дело – сели, поехали, встали, пошли.
У контрольных, лет эдак сорокалетних, стрелочных весов неприглядного вида, но действительно точных, неопрятно одетая мадам предпенсионного возраста ворчит:
– Обалдеть! И откуда они этот весы взяли, специально где какие пострашнее нашли. – Но, взвесив мандарины, осталась довольна: ее грузин не объегорил. А вот меня на 100 граммов (один лимончик) накрыли. У запорожанки не хватило 30 граммов (это, как по-одесски, так совсем уж по-божески).
К предпенсионной даме подчапывает невзрачный старичок, радостно рапортует:
– Симочка, я хорошую петрушку взял.
Дама смотрит на протянутую ей пышную зелень и ворчит:
– Опять перепутал. Это же сильдирэй. Обалдеть можно.
– Симочка, когда тебе петуха вместо индюшки всучили, я же молчал.
В этот момент над «Привозом» зазвучал голос диктора местного радиовещания с приятным тембром и хорошо поставленной дикцией без аканья, беканья и меканья перед чуть ли не каждым новым словом, присущих многим телеведущим и регионального, и центрального телевидения. Запорожанка взглянула на часы и сказала:
– Мне пора. Будем усмехаться тому что есть, а не тому, что нас ожидает. Пока.
А я, прослушав еще не простывшие «привозовские» новости, продолжил маршрут к менялам. Их стало больше. Гривни держат в озябших руках, а доллары и евро – в потайных карманах. «Зеленый» молох возвысил их роль в развитии рыночных отношений и потому, видимо, глаза менял светились каким-то глубинным призывом. Усилилась и охрана: вместо одного на расстеленной рядом со стульями менял макулатуре лежали два пса. Казалось, что и они довольны взлетевшим до ранее невидимых облаков новоявленным обменным курсом.
Здесь, где деньги действительно не пахнут, чуть не встрял в дискуссию по поводу инициирования новой денежной реформы. Только и вплел в хор спорных голосов: «Молите бога, шоб осталось то, шо есть, шоб было шо пить и есть и не реформируйте свои глупые головы глупостями». И после того, как затеявший дискуссию краснощекий мордоворот посоветовал мне пройти по ходу дальше, а еще лучше – подальше, я смотал удочки, чуть не угодив под нагруженную мешками тачку, водитель которой почему-то не кричал, как обычно: «Ноги! Шевелись! Ножки! В сторону!».
Как всегда, пополнил багаж всякого рода объявлений, характерных для «Чрева Одессы», и даже комментариев прохожих к некоторым из них. А вы, уважаемые читатели, сами проинтерпретируйте их. «Массаж на доме. Гивнастика. Эксклюзивно», «Требуется партнер, сниму дам».
«Делал, делаю и буду делать». Написавший это не учел, что можно ведь делать и гадости. «Если голова не забита чем заняться, звони…» «Бэрэ зимняя Мэчурина».
У объявления «семья аптек…» малыш, прочитав его вслух, спрашивает: «А что, у аптек бывает папа и мама?». прочитав вывеску «Живое пиво», любопытная кроха вопрошает: «Мам, а что, пиво мертвое бывает?» «Спроси у папы после туалета».
А как ребятам, да и взрослым, уразуметь, что означает: «школа умничка… подготовка к школе?» Под вывеской «С пивом, едой не входить» дописано красным фломастером: «С водярой можно?» «Требуются молодые, инициативные, коммуникабельные люди». Внизу дописано: «А где их узять?»
Прочитав это, я вспомнил «привозовский» диалог:
– Ох, Нюсенька, издрасьте. Как вы после свадьбы, как невестушка?
Нюсенька, со взглядом – огнестрельное оружие, ответила, растягивая слова:
– Как? Да так. Никак. Пищевую академию закончила, а борщ сварить не умеет. Вот я и шастаю сама за борщеиндигриментами.
Вспомнил и подумал, как же хорошо, что есть «Привоз» и туда можно сходить и за тем, без чего борщ не сваришь, и за тем, что может подарить улыбку. Да и вообще, Одэса без «Привоза», шо тебе то пианино, шо когда его не играют.
