Июльское беспощадное солнце еще не раскочегарило свою жаровню и, пользуясь предзнойной порой, все куда-то спешат, торопятся, мчатся, несутся, скачут и прямо-таки устремляются: настороженная бабуля с кравчучкой на разболтанных колесиках, груженной огородиной; опрятно одетый приземистый старичок в темных солнцезащитных очках, опираясь на блестящую металлическую палочку; перенапряженные водители и водительши юрких легковушек, приевшихся глазу маршруток, покладистых грузовиков, выжимая «газ»; целеустремленно самонадеянные велосипедисты, усердно крутя педали; любители позагорать с рюкзаками, пакетами, удочками к плещущему морю; капитан воздушного лайнера из племени небожителей, круто набирая форсаж; крикливая стая ворон, взяв курс на ближайшую свалку… А я, давно забыв за темп в сто двадцать шагов в минуту, скорее по-улиточному, чем даже по-черепашьи, чапаю на свидание с «Привозом». Там, знаю, у любой час без каких-то там тебе расписаниев и распорядков дня, преддоговоренностей, кроме понедельника – сандня, всяк может стать таки да желанным гостем и особо желанным, ежели при нем имеет быть не пустой партмане, а с сармаком разнокалиберных купюр. А иначе выходит как в том анекдоте. Продавец спрашивает:
– Что мадам хочут иметь в нашем магазине?
– Мадам хочет «Мартини», а пришли за хлебом.
Конечно же, мне важно знать, чего и какой асартимент привоза на «Привозе», шо почем и откуда, а главное – пополнить свой багаж наблюдений за разношерстной, разноязыкой, разномыслящей, на первый взгляд откровенно-наивной, но в то же время хитроумной и мудрой базарной публикой, предметно, объективно, беспристрастно, без заказухи демонстрирующей истинное положение дел и в экономике, и в политике, и в культуре, давая фору всяким там тебе социологическим исследованиям выборочного толка – я тебе не дурак.
Зашел в «Чрево Одессы» не по обычаю – со Щепного ряда, а со стороны рельсотрамвайной Преображенской, щоб начать базарный променад с рыбного царства. Тут и не густо, но и не пусто – шо до плавниковой братии. Утомленная зловонными испарениями, но не сдающаяся под неизменным желанием заработать «копейку», торговка карасями ласково зазвала:
– Подходи, молодой человек, карасики, карасюны, карасюнечки. Только шо из воды. Для биабетиков!
– Где ловили?
– Из Дуная, от австрияков приплюхали, европейские, короче.
– По шенгенской визе?
– Издрасте, за шо себя имеешь? Не надо мне мозги делать. Вали подальше!
И повалил, увидев прямо-таки огромнейшего толстолоба, от которого отгонял назойливых мух замызганной веткой липы полуголый загорелый мужчина с кучерявой, давно немытой головой.
– На сколько затянет? – спрашиваю.
– Не мой. Хазяин знает.
– Где он?
– Отплыл на чуть-чуть.
– А ты нанялся махать? Как над падишахом.
– Да, полная Ахрика, без крокодилов. Помаши, я прикурю. С таким торгом и рыбехе, и рыбачку каюк.
Только я махнул веткой раз-другой, явился хозяин. Плечистый, губастый, в полосатом рябчике, в черных глазах – бесенята. Ну, прямо bufera infernale – адский вихрь. Кучерявый выхватил у меня ветку и начал усердно передвигать сомлевшего от жары толстолоба к появившемуся на металлическом столе тенечку.
– Сколько за вашего китосамолобика? – спрашиваю у «вихря».
– Двести пятьдесят.
– Вы гляньте на себя со стороны за такую цену!
– Так гривнев, а не зеленых.
– Может, вы и хороший браконьер, пардон, человек, однако в том таки да сомневаюсь, – резюмировал я и, увидев рождавшуюся угрозу в глазах «вихря», сделал левый уклон в сторону тюльки. Она, серебристая, – на большой выбор. И, как вещают рекламные ценники, вся, и даже уже прожухлая, – не иначе как только что из Черного моря, свежайшая, вкуснейшая, наилучшая на планете всей.
Худощавый мужчина донкихотовского телосложения и, видать, интеллигентного пошиба в антисолнечной полиэтиленовой шляпе спрашивает грудастую, располневшую явно не на тюльке, в полиэтиленовом, заляпанном чешуей фартуке, торговку:
– Можно попробовать вашу?
В ответ – рука с подвешенной за хвост рыбиной у самого клювообразного носа.
Интеллигент откусывает кусочек со спины и чмокает толстыми губами. Кивнув головой, мычит:
– Взвесьте.
– Скоко?
– Грам триста.
– Шо? Та у меня весы на двести подкручены, а ты со своими триста. Хто берет меньше кило, тот не одессит.
– Спасибо за такую честность. А как же мы с нею в Европу?
– Шо? На лучше тебе, шкиленька, жменю тюлек и шпарь на хрен отсюдой у свою Европу! Мы тоже не Азия!
Интеллигент явно не ожидал такого шлифта и отвалил сконфуженный и посрамленный, сбив широкополую шляпу аж на затылок. А я, конечно же, раздумал покупать тюлю, тюлечку, тюлюшечку, т.к. тоже хотел ограничиться всего лишь двумястами граммами. Решил передислоцироваться в другой конец «Привоза», где под надежной крышей разместился масло-сыро-молочно-медово-копченояственный павильон. Не торопясь, конечно же, ублажая слух чисто привозовским словоперекидоном.
– Мила, как туда пойдем?
– Не твое дело.
– Очччень хорошо, шо не мое. Шуруй самой тогда.
* * *
– Здорово, братан. Как твое мишпуха?
– Бабка стонет, жена орет, дети плачут. Кошмар!
** *
Продавец кваса в разнос, шустрый, бойкий, с ближайшей и единственной стратегией в бегающих черных глазах – опорожнить термос, кричит бойким, в диапазоне ноты ля, голосом:
– Квас, квасок, квасочек без рассрочек. Большой, средний, маленький разливон!
Миловидная, но строгая на вид продавщица персиков с розовеющими щеками подзывает:
– Давай сюда. Наливай!
– Пять гривень, – требует повеселевший квасеноша, наполняя посудину янтарной жидкостью.
– Ты шо? Это ж зашкал, дороже разливного пива. Яка ганьба!
– А ты бажаете, щоб як Яценюк сказав? Хтось хоче, гривня щоб сравнялась с доляром, кэгэ сала стоил как и кэгэ золота. Пей! Завтра дороже будет.
– Ну, всi показились прямо. Бэруть у голови полiтмансы, – ответила «девушка с персиками» и приступила к квасопитию маленькими глоточками, будто горячим чаем баловалась.
Ссылку на то, шо завтра дороже будет, я слышал еще много раз. И возле огурцов полевых, разнокалиберных красных и с желтизной помидоров, и у светло-зеленых кабачков, недозрелых яблок, у приманивающей взгляд вымытой до блеска моркови, молодого, еще не набравшего слезогонной силы лука и даже у пучков петрушки, укропа сельдерея, щавеля, сорванных с вечера с приодесских огородов, чтобы к утру зазеленить и наполнить своими неповторимыми запахами «Чрево Одессы». Что до запахов, то они в каждом «отсеке» торгового лайнера «Привоз», спицфические: рыбные, копченые, овощные, шашлычные, шаурмовские, кожные, резиновые, гнилостные, вонючие с отходов, а в общем-то не смертельные. Как в маршрутке, набитой пассажирской братией «под завязку». Дамы источают ароматы французских, итальянских, немецких (отечественные – отдыхай!) женских духов, а господа – мужских… Но когда в транспортное средство вваливается разомлевший от жары бомж, все начинают пахнуть одинаково…
Наслаждаясь свежеовощной палитрой, скрадывающей витринную убогость древних прилавков, перед нырком в масло-молочное царство подхожу к цыганке, присевшей на небольшой ящик и без умолку во всесезонье тараторящей:
– Носки, носки, носочки. Мальчики для девочек, девочки для мальчиков всего по пять гривень. Берите, не проходите. Носки, носки, хлопок без мульки.
– А вчера у вас эти же были по три, – обращаюсь к носочнице.
– Завтра будут по семь.
– А после завтра?
– Носки, носки, шо ты мне мозги делаешь, носки. Пять гривень, расстались, не кидайся шлангом.
Ну и шо оно мне делать в такой ситуациейшен?
Линяю. И тут же:
– Купите курицу, с утра кукарекала. – Это ко мне расхристанная перекупщица с мясистым носом.
– Кукарекает петух, а курица кудахтает, квохчет, – поправляю.
– Та ты гляди, пристегнись ремнями, он прямо сельхозакадемик. Че беньки вылупил, бери и жарь, а хоть парь, хоть вари. И считай, шо отхватил лафу за так.
– А как надо-то приготовить?
– Как?! Берешь ее, разэтовот и вперед.
У меня все отпало и я не стал просить расшифровать, что означает это кулинарное «разэтовот», шоб меня не обозвали неодесситом. Пошел на запахи, источаемые продукцией мычащих, блеющих, ржащих, ревущих четвероногих собратьев двуногих поглотителей их даров.
У входа в павильон низкорослая, располневшая до вненормированных габаритов курносая рыжеволосая женщина отчитывает переступающего с ноги на ногу лысоватого мужичонку в поношенных шортах, застиранной майке в сеточку:
– Ты, лахудра, никчема! Сколько учить – напробуйся тут до ужина, шоб я у плиты не стояла.
– Ну, не в теме я.
– Ты половая тряпка. Шо пришел судой гав ловить? Не дрейфь, подыбал!
Ну, а меня дернуло вставить свой пятачок:
– Женщина, но ведь без половой тряпки пол чистым не будет.
Не глядя на меня, внегабаритная злоба вопрошает:
– А это шо ишо за чудо? Хто он тебе, Лёдик?
Лысый пожимает плечами, бубнит:
– Мало хто тут ходяжничает. На твою голову засела не та мысль, мать.
– Господа, – резюмировал я, – ваш оживленный разговор начал резать мои ухи. Заспокойтесь!
– Ты себе встави клизму, а не мне, – отрезала, стрельнув серыми глазами, рыжая. Затем, поразмыслив, взяла лысача за руку и потащила в павильон. А мне вдруг расхотелось вояжничать туда, и я направил свои стопы вдоль бутиков с китайско-турецким и евроширпотребом одеждообувного и посудомоечного направления, где пополнял свои записи.
Молодой человек, весь в ожидании, бросает окурок на цемент. Стоящая рядом пожилая женщина, сделав полугримасу недовольства, спрашивает:
– Шо, нельзя в урну кинуть?
– Так у нее ж ищо целиться нада.
Вот так и не иначе – лень родилась раньше этого чада. И вообще, чем чаще я хожу на «Привоз», тем сильнее убеждаюсь в том, что все-таки да деньги появились на нашей матушке Земле раньше человека. Тут, как нигде, кто-то может претендовать на шото, только имея бабло. Без него, как без воды, и ни туды, и ни сюды. И когда пожилой еврей в фетровой шляпе рассказывал своему визиви в вышитой украинской сорочке про то, как по телевизору вышучивал Рабинович, подумалось о том, шо если б я имел хотя бы часточку бабла, какое есть у него, то я бы вышучивал еще и не такое. Конечно же, помня, шо и шуткой можно навлечь на себя неприязнь. Как-то похвалил знакомого по садоводству и огородничеству за то, шо он чучело красивое сделал, шоб ворон и скворцов от черешни отгонять. И шутнул: оно смахивает на твою Фаину. А Фаинка услышала. Теперь – ни издрасьте, ни до свидания мне. Только одной фразочкой, так сказать, отшутила: «Ты себе на себя посмотри».
Утешает то, шо я купил на «Привозе» майку с надписью: «Мужик всегда прав». Хочу, надев ее, просветить Фаину в следующий выходной.
В этот раз последнюю запись сделал в подземном переходе. Идет примерка джинсов. Черноволосая, грудастая, симпатичная мадам, приветно обхаживаемая повеселевшим хозяином бутика, примеряет одни, вторые, третьи…
– Не подходят и эти, – глубоко вздыхает сопровождавший «модель» щекастый коротышка из тех, о которых сложена частушка:
Ой не стой под окном,
Не маши картузиком,
Я не выйду постоять
С таким карапузиком.
– Не та асортиментура, Даня, – говорит басовито грудастая коротышке. – Нада на седьмой кэмэ.
Хозяин бутика резюмирует:
– Да хоть на восьмой, не подберете. У вас сложная текстура: ноги большие, талия осиная, а интересное место, извиняюсь, в противовес здравому смыслу. Под него надо заказ шить.
Дама похлопала себя по объемным ягодицам, четырхнулась и, дав тумака коротышке, скомандовала:
– А мне глубоко начхать жидким насморком. Поехали отсюдой.
И я, посочувствовав большеногой и продавцу, почапал к троллейбусу. Не дождавшись его, рискнул втиснуться в маршрутку. А там – пополнение для особо запомнившихся в ходе привозовского променада изобретений народно-прикладной рекламы: «Места для 90-70-90», «Люби как жену, гоняй как тещу!». Тут же занес их в блокнот, где уже зафиксировал полет творческой мысли: «Табачно-водочный обмен валюты», «Впервые в Одессе цветы в шляпных коробках», «Точный вес только для сомнительных». «Земля крестьянам. Фабрики рабочим. Деньги водителю. Справки и туалетная бумага в следующей машине».
…Tempore mutates – говорили древние, тобто – времена меняются. Но традиции остаются. К примеру, та же дотошливость одесситов. Когда писались эти строки, позвонил «адесит в седьмом поколении» Максим Мойсеевич и запитал: «Ви за подштаники соседа Андрея Вознесенского упомнили. А как звать эту стих?»
Я поблагодарил за звонок (приятно ведь, что не только писатель пописывает, а и читатель почитывает) и вежливо ответил:
– Полистайте избранное Андрея и таки да удовлетворите свое любопытство, шоб вы всем нам были здоровы, Максим Мойсеевич!
А Вам, уважаемые читатели, таки да рэкомэндую чаще ходить на «Привоз». Ну, где еще Вас по-пиететному назовут молодым юношей, если Вам уже далеко за семьдесят, а девушкой-красавицей – представительницу прекрасной половины человечества преклонных лет. Или солнцем незакатным, любонькой, а то и лахудрой, если, конечно, дадите тому повод. В общем, в любом случае не пожалеете о походе в «Чрево Одессы». Потому шо у нем бьють родники оптимизма, который там не продается, а обретается просто за так, на шару.
