В предновогодние и предрождественские дни в бурной жизни «Чрева Одессы» всегда набирает сверхнормативную силу торгово-закупочная стенокардия, лучшее лекарство против которой – толщина кошелька и отсутствие дырок в карманах. В приятной предпраздничной суете витает атмосфера эксклюзивной жажды удовлетворения всевозможных запросов и поиска чего-то необычного, ранее не попадавшегося на глаза, безотчетной надежды на везуху: шоб дешево и красиво провернуть свое «купипродай». Шастаешь между торговыми рядами и кажется, шо на «Привоз» свезли все апельсины, мандарины, йогурты, бананы, киви, кокосы, гранаты, выращенные в мире, яблоки и груши, картошку, буряк, капусту, морковь, фасоль, мак – со всей Украины. А сколько сосенок, елочек, елей зазеленили привозовскую серость! И все это источает прямо-таки райские ароматы. Не случайно высокий худощавый мужчина с редкой бородкой, сняв кроличью шапку, со свистом втянул воздух крупным носом, чем-то схожим с болгарским перцем, и резюмировал даме с томной нежностью на апельсиново-мандаринистых щеках: «Нюся, диши глубже. Ну, прямо-таки да тебе ингаляция!» А в ответ: «Дыши пока бесплатная, а то скоро и за воздух платить скажут».

В их шаловливо наигранный диалог, как бы между прочим, встрял хмурый мужик в морской фуражке и с еще пустыми пакетами с надписями «Сільпо» и «За Януковича!» в короткопалых руках:

– Зато премьер-министр сиськиматически и вдохновлённо хвалится реформами. А то, шо у меня батареи холодные, стены мокреют, лифт поломаный, на гололед нихто жменю песка не кинул, яйца, хлеб и даже спички подорожали, почему-то мимо реформ пробуксовывает. Полная полундра!

Выслушав это озлобленное изречение, вспомнил о своих подобных проблемах и, снова задишав глубже, тщательно разглядывал товары, приценивался, и постепенно скуплялся согласно составленного списка.

– Почем ваша эта? – спрашиваю у неопрятно одетой торговки с черными огненными глазами, показывая на зелень петрушки. Она, не убирая сигарету с толстых слюнявых губ, рекла:

– Десять гривня.

– Это за скоко пучков-то?

– Я уже сказала. Шо как попугайке надо повторять?

– Не волнуйтесь, обойдемся без кипиша, мадам, я уже ухожу.

– Отваливай! По гроб жизни буду благодарна. Дуй кругом-бегом.

Услышав это, я потерял обоняние и перестал дишать глубоко.

Народу в разномастном одяге всюду и везде на стесненных новостройками просторах «Привоза» – не протолкнуться. Но я таки замечаю отсутствие менял инвалюты (слышал, что ими занимались нацгвардейцы); не слышно зазывающего девочек и мальчиков голоса носочницы; куда-то подевались гармонисты; сменили дислокацию два негра, торговавшие нивесть где добытыми шмотками; поуменьшилось количество деревянных решеток, на которых вывешивались вяленые тарань, караси, бычки и другие деликатесы для пивоглотства. Заметно увеличилось число жертв неистребимых наливаек. Глядя на сидячих и лежачих небритых, длинноволосых дерболызников, противопоставляющих минусовым показаниям градусника горячительный сугрев, слушая откровенья покупателей, реагирующих тяжелыми вздохами, а то и крепкими словцами на взвинченные предпраздничным ажиотажем цены, невольно вспомнил прочитанное накануне путешествия по «Чреву Одессы» в «Одесском вестнике» столетней с хвостиком давности: «Трудно приходится одесскому обывателю. Донимают его налогами. Донимают его «распорядительностью». Донимают его «моисеевцы». Донимает дороговизна квартир, донимает общая дороговизна жизни в городе. Донимает «конка», донимает электрический трамвай. Донимают ремонтные комиссии, донимают всевозможные другие комиссии. Такова, видимо, уже доля одесского обывателя, а он, видимо, привык безропотно принимать все, что ни пошлет ему судьба». Добавьте еще сюда, ну хотя бы размер прожиточного минимума, дороговизну лекарств да курс доллара и вот оно – наше сегодня, повторяющее давнее предавнее вчера. И слава Богу, шо мы еще не потеряли оптимизма и надежды на лучшее завтра и держим фасон перед той же Европой, считая себя европейцами. Как и старушенция в латаном полушубке, которой я помог вытащить из колдобины кучмовоз с картошкой, свеколкой, капустой.

– Сколько вам лет, бабушка? – спросил вежливо.

– Девяносто два, сынок, промелькнули, как в одни двери вошла, а в другие вышла.

Услышав эти слова, дородная дама в широкополой черной шляпе, явно с чересчур персонифицированным переоцениванием личного мнения, выдохнула:

– Не дай бог дожить до такой старости. Ей уже геть под сто, а она тут швындяет.

– А мы еще поживем, – ответила бабуля, покорная необходимости ходить в «Чрево Одессы», чтобы как-то выжить, и потащила свой «мерседес» к рыбному ряду. Я же направил стопы к фруктам и овощам. Пленил взгляд виноград – само очарованье. И вспомнилось пушкинское:

Мне мил и виноград на лозах

В кистях созревший под горой…

Продолговатый и прозрачный,

Как персты девы молодой.

Но как только услышал цену, поэзия уступила место привозовской прозе типа: «Шо-шо, та ты шо? За такие бабки совесть иметь нада! Цирк на дроте. Неимоверный бред!» Так возмущался мужик, на вид не из бедных, судя по новенькой дубленке и краснощекой морде, которую за трое суток на велосипеде не объехать. С ним я столкнулся и возле курей, гусей да индюков в ощип. «Морда» указала лопатистой пятерней на индюка с расправленными крыльями и спросила у тщедушного средних лет продавца, непрерывно шморгающего ноздрястым носом:

– Шо это и почем оно?

– Самолет, за миллион, – ответил ноздрястый и засмеялся удачной шутке. А «морда» обиделась, пробасив:

– Ну так скажи спасибо нам за то, шо мы сожрали, а приготовить каждый сумеет, – и широким шагом удалилась.

– Шо за намек, крутика-ка, дама, отсель динаму, – отреагировал продавец, а я прислушался к бойкому разговору двух молодящихся дам уже отоварившихся курой и обрадовавшихся внезапной встрече.

– Шура, ты где себе пропала? Как Дима? Он же теперь прямо хипес, шмон, малина.

– Как, как? Я ему сказала: слушай внимательно, ты уже мне третий муж. Ты похорониш меня, но только не завтра. А как твои кошки?

– Всех кастрировала, а они все равно все как шлюхи бегают.

Поистине, у кого чего болит, тот о том и говорит.

Молодая, но уже, видать, давно плененная алкоголем женщина кричит в «мобилку»:

– Да какой он в хрен пидагог, в слове из трех букв три обшибки делает. Ты скажи ему, шо я его так отомстю, шо моя мстя будет ему ужастью. Красотень! Хватит меня фаловать!

Выслушав мобильного визави, мстительница резюмирует:

– Надо иметь не только красивую голову, а еще и мозги в ней. А насчет другого я в ентом не копенгаген. Без меня гоп-стопай. Под залет!

В таких вот откровениях есть своя, особая, магия общения. Они – сколок многотрудной жизни – противопоставлены телевизионным шоу, однообразным убаюкивающим сериалам и сладким обещаниям сильных мира сего, надеющихся на то, что Господь простит им все их грехи, даже если они и попадают в разряд «скотыняк». Ведь оно как выходит? – чем больше разума, тем больше глупостей! Как говорят в Одессе – ты такой понтовый весь шо будто выгребную яму собрался освобождать.

В мясном павильоне солидный мужчина рассматривает свежайшую, по словам быстроглазой в цветастой косынке хозяйки, свинину и говорит низкорослой, утонувшей в китайском пуховике жене, застывшей в напряженном ожидании:

– Мать, а мать, та бери ты хочаб три кило и не парься.

– Надо бы меньше жрать, Лёдя. И не нада меня трюмить.

– Так я ж тебе конкретно муж, а не какой-то там Вольтер.

– Ты че это сюдою Вольтера собачишь? Меня это не харит.

– Сей чудак считал, шо главным блюдом дружеских застолий, мать, есть интересные беседы и философские споры. А шош-то, скажи, за беседы и споры, мать, без увесистой отбивной да еще под рюмахоньку горячительного?

– Ты у меня получишь слабительного заместь горячительного. Берем два кило и хватит. Может, тебе еще захотеть марципанов, так я имею еще только мелочь на картошку.

– Шо такое, я не понял?

– Считай, я свое мясо со свежим духманом уже съела. Два кило – грамм в грамм.

А как вам, уважаемые читатели, такой речитатив вихлястого, в летнем сером плаще с непокрытой лысой головой парня, чем-то смахивающего на всеукраинского танцора Яму:

– Серый, ты понимаешь, шо он не понимает таки чё я его не понимаю и нам надо таки понять шо это за непонятка такая. Он шо поехал мозгой? Так хай себе клизьму уставит.

А где еще можно услышать такое:

– Приветульки, Бодя. Куда прем?

– К Филе.

– Так он же в Израиле, кажись, третий годок.

– Вернулся талант не признанный при жизни.

– А шо так?

– В Одессе, говорит, я еврей, а там я нихто, третьесортье.

– Вот тебе и пердовик. Он же дисиртацион хотел сварганить типа кому мешают ЖКХ. Потому как создадут ОСД, то не до кого и с жалобой будет тыкнуться.

И такое, оказывается, бывает. Как и с одним моим знакомым из состоятельной семьи медиков.

Увидев его маман на «Привозе», спрашиваю:

– Как Петя ваш?

– Да так как и никак. Думали ж станет стоматологом, а он стал стограммологом.

– То есть пьет?

– Не то есть, дорогой, а пьет.

– Ну, а вы то как?

– Хожу, радуюсь жизни и возмущаюсь ценами. У меня все и всегда только хорошо, даже если и плохо. Никогда не ищи нового царя, старый царь лучше. Не я придумала, а мой сосед Гоша, шо в депкорпус пробился.

– Так у него ж лицо без интелекту, а мозги без мысли.

– А туда такие и нада. Ужасть! Дайте люди пистолет!

Подумалось, не мешало бы политикам периодически бывать на базарах и в кабаках, чтоб услышать, шо говорят о них холопья.

К нам подходит мужичок в поношенных шубенке и шапке-ушанке, надвинутой до черных бровей, похожих на крупношрифтовые запятые, с видом кого-то разыскивающего детектива. Спрашивает:

– Как пройти до острова, покороче шоб? А то я в бегах скоро сломаю себе копыта.

Мама Пети отвечает:

– Ты шо, мужик, из забытых богом мест, где можно коноплю выращивать? Вот же он, остров, за цветочными рядками. Вразумился?

Я тоже решил заглянуть в супермаркет – вдруг там по скидкам шото приглянется. Не приглянулось. Зато в умилении насмотрелся на кошачьи яства, и чуть челюсть не отпала. Для них и курица в соусе, индейка, тунец в желе, лосось тоже в соусе, а телятина даже в нежном соусе – сама и с кроликом… От такого не только у кошачьей братии слюнки потекут. Стоявшая рядом расфуфыренная под Европу дама, со вздохом вымолвила:

– Шоб такого себе съесть, шоб похудеть.

Я чуть было не посоветовал ей перейти на Китикет, но помешал крик:

– Мясо рапанов. На две гривни два куска. Можно торговаться. Способ употребления – съедение.

– Не ори, у меня с ушами хорошо, – возмутилась дама – оставь свои финтифлюшки себе. И ради всего разврата не нервируй меня.

Торговца с рапанами как ветром сдуло, и я последовал за ним со своим неозвученным советом. Ведь ответ на него дама уже имела на морде.

Время на «Привозе» летит как я не знаю. Потихоньку «заворачиваю своим оглобли» и по гололеду, осторожничая, полуиду, полуплыву к жыдывокзалу. Доволен тем, что наряду с удачными покупками смог записать в блокнот новые, созданные лицензированными и самодеятельными рекламоумами зазывалки и извещалки. К примеру: «Супер разстрочка! На шару без переплат!», «Вгризстесь в можливість». Шо тут и до чого – не всяк и не сразу докумекается. А как вам, уважаемые читатели, предложение приобрести «Чисте здоровья» (выходит, здоровье бывает и грязное). На многоступенчатое восприятие наталкивают «Рыбная стрижка», «Жалюзи маркизы», «Самый большой и вкусный ресторан» и протчее, и протчее.

Прочитав призыв: «Размещайте рекламу на законных бордах» (выходит, хто-то как-то где-то и почему-то варганит и незаконные?), сажусь в старенький, видавший виды трамвай, на боку которого размашисто написано: «Ты нужен городу». От этого бездоказательного утверждения (то есть, нужен и я) меня охватила трепетная гордость. Она окрепла до несокрушимости, когда за окном катящегося по рельсам трамвая-долгожителя на «законном борде» прочитал: «Наша миссия сделать Одессу лучшим городом в Украине». Хоть, как по мне, так она, наша Мама, уже и есть лучшей. Со своим прошлым и нынешним житьем-бытьем. Потому шо нигде ведь нет такого «Привоза» – сплошной, неповторимой мелодии жизни.