После публикации очередного отчета о вояже в «Чрево Одессы» регулярно посещал привозовское торгово-закупочно-продажное царство-государство. Впечатлений – под завязку! И когда у стадиона, охраняемого внушительных размеров фигурой бесстрашного Спартака, меня спросила расфуфыренная в стиле хиппи пара о том, будет ли «Привоз», если они пойдут прямо по этой улице, я ответствовал по-одесски: «Если вы даже и не пойдете прямо и по этой улице, то «Привоз» все равно будет!». Словом, подшутил, как, к примеру, подшутила надо мной «Таврия» прямо-таки допинговой приманкой: «Рвем цены!». А когда узнал об этих ценах, то там, по сути, и нечего рвать. Привозовские, в сравнении с ними, конечно же, разнятся по ряду ассортиментной, в том числе и появившейся вдруг аж из Италии, съестной продукции.
Взять ту же редиску, от которой покраснели «щеки» у «Привоза», выдержанные в погребах пригородные картофель, морковку, свеклу, яблоки и прочую, и прочую снедь. Да и те же молочные явства в «Чреве Одессы» можно взять за дешевле.
Даже разнокалористый мясной «коверкот» дает возможность поторговаться. Надо только хорошенько побегать от тудою до сюдою и от сюдою до тудою, шоб уразуметь, где оно шо, почем, зачем, к чему и когда. Как опрятненькая, в цветастой косынке бабуля, приценивавшаяся к свинной голяшке для праздничного холодца.
– Скоко такая, миленькая, выходит? – спрашивает у высокой, чернобровой с ожиревшими от частого съедания свинины щеками хозяйки.
– Тридцать девять.
– Дорого как-то уж, миленькая. Уступишь?
– Бабуля, базар большой, ищи дуру в другом месте как-то уж.
В плотном потоке разношерстного люда идет неповторимый в своем однообразии мужчина полувекового возраста. Статью – кожа да кости под обвисшей на острых плечах тельняшке чуть ли не до колен. Руки в карманах поношенных спортивных брюк. Походка степенная. Тонкие бескровные губы плотно сжаты и чуть перекошены во всепрезрительном усмехоне. Серые глаза под редкими белесыми бровями прищурены, а взгляд – испепеляющий, куда там до него лучу инженера Гарина. Встречные расступаются, а он шествует себе в развалочку недоторканной независимостью, изредка покашливая то ли для солидности, то ли для вызова хоть какого-то сочувствия. Ну, прямо-таки готовый знаковый типаж для любого блокбастера, а то и боевика. Не надо тебе ни стилиста, ни визажиста, макияжиста, ни парикмахера, ни режиссера. Снимай киношник – и успех обеспечен!
Останавливается у мешка с молодой картошкой. Перещупывает клубни. Затем вопрошает у подозрительно смотрящей на него крутолобой, с бегающими глазами поставщицы, пока еще не перешедшей в разряд валовой, огородины:
– За шо продаем мелкоту?
– По тридцать за кило.
– Та ты шо?! Хорошо торчим! Это ж шо у нас выходит? Если по Малинину-Буринину, так всего-то пятьдесят кэгэ на всю мою пенсию? Ну, и нишпуха! Жуй сама, без меня.
И полупошел, полупоплыл дальше неповторимой походкой то ли Кости-моряка, то ли биндюжника, то ли сыщика, упоительно выискивающего жертву. Тормознул возле нищего с выставленным на показ протезом и со стаканчиком из-под сметаны в руке с почерневшими ногтями. Достал из кармана мелочь, внимательно пересчитал и бросил незвонкую ныне монету в стаканчик. Последним поделился.
Вот такая конфигурация. Как говорится, по одежке встречают… а еще – с личика не пить молочка.
На «Привозе» не место салонно-переливающимся, наполненным заманчивой, показной лаской, голосам. Тут более в моде – рубленые, безцензурные фразы, закидоны. И трезвые, и подвыпившие его посетители, со своей эксклюзивной рассудительностью, хитростью, расчетливостью, нацеленностью на «повезет», добродушием и озлобленностью балагурят и разглагольствуют в открытую, не таясь и не боясь, что кто-то их осудит или пристыдит, сделает замечание (на «Привозе» ни подслушек, ни камер наблюдения пока нет). Собственно, именно эта самопроизвольная расслабленность толпы и дает мне возможность беспрепятственно фиксировать те тары-бары-растабары, диалоги, споры, обмены мнениями, которые (повторюсь в утверждении) можно услышать только в «Чреве Одессы». Иногда, работая над отчетом о привозовских «штучках-дрючках», вспоминаю знаменитого в своем роде Джерома Клапку Джерома, коий писал: «Я выхватывал забавные словечки из пламени пожара, выжимал оригинальность из уличных побоищ, извлекал веселость из самых ужасных катастроф». Делал он это ради того, чтобы доставить людям хоть какую-то радость от того, что они, прочитав его строки, узнают самих себя. Собственно, и я преследую подобную цель, а не то, чтоб кого-то там воспитывать или перевоспитывать, ибо это уж очень напрягательно, если ты желаешь буквально всем только добра. И если меня спрашивают: как ты сам себя имеешь, я отвечаю, как отвечают турки в «Роксолане» – молюсь за вас.
По традиции направил стопы в цветочный, так сказать, сектор, где запах сирени «забил» все иные духманы. Она – и белесо-розовая, и красноватая, и белая – ласкает взгляд, напоминая школьные годы, когда перед экзаменами мальчишки и девчонки выискивали трех и пятилепестковые соцветия и съедали их на везение. Бедовая, только что распродавшая сирень, девушка с огнистыми глазами спрашивает:
– Куда пройти на рыбу?
– Прямо, направо, потом налево, а там по запаху набредешь, – ответствую, вспомнив, как мне дала ориентир для поиска свежих рачков чем-то раздосадованная дородная одесситка с явно израильским акцентом, – это тебе аж далеко надо, кругом-бегом долиняешь.
Жаждущая рыбы огнеглазка достает из кармана потрепанной спортивной куртки мобилку и кричит:
– Хто меня хочет? А, это опять ты? У меня очередь и все с деньгами, не то шо ты за так. Шо-шошеньки? Ты мне не кошерный, нет ничего страшного, кроме тебя. Вытваривай свое дальше.
Солидная пара заняла очередь за рассадой помидоры после меня. Он – из плеяды «дядя, достань воробушка» в черной широкополой шляпе. Она – коротышка, но прилично раздатая в ширину с поредевшими рыжевыкрашенными волосами на крупной, видать, переполненной серым веществом, голове.
Сверху доносится басовитое:
– Мать, узнай, это из Беляевки? Или это не оно?
Снизу – сердитое, контральтом:
– Кузя, хватит этовоткать. Я еще не кинула глаз и таки да сама знаю.
– Мать, тебе не угодишь. Молчу – че молчишь? Скажу – не этовоткай. Стою – че столбычишь? Сяду – опять расселся. Лягу – че разлегся? Покупай шо хочешь, я ливеруюсь.
– Одна нога на выход, другая – в новый год. Оставь адрес!
Наслушаешься таких вот людей и думаешь: какие же они счастливые. Почему? Да потому, шо не знают, какие они на самом деле несчастные в своей приземленности и наивной доверчивости.
Пьяный негр, ощеря зубы и вытаращив глаза, прет напролом с подплясом к центральному входу со стороны Сенной площади, которая вся в реконструкции, но только не в алкогольной. Бабуля с корзинкой, наполненной петрушечной и укропной зеленью, шарахается от чернокожей лыбящейся бестии и, крестясь, кричит:
– Своей пьяни мало, так еще и Ахрика подмагает. Тьфу!
А меня так радует то, что все гости и едут, и летят, и плывут к нам. Пусть прут на лафу, пока есть у нас чего выпить и чем загрызнуть. Они ведь не дураки, как те же узбеки, веселившие привозовский люд: «Тавар, бери, тавар! Фирма узбецкий. Трусы, майка, одивай, раздивай!». И размахивают перед прохожими своим «фирмовым» бельем, раздобытым не иначе как в секонд хендах для перепродажи.
Симпатичная не по годам дама в празднично-вольготном настроении ничегонеделанья и дураковаляния, обнажив до неприличия покатые плечи, пристально смотрит на команду менял валюты, перешедших через порог зимней спячки в весеннюю солнечную круговерть, с толстыми пачками гривень и упрятанными в потайных местах долярами и еврухами.
К ней подходит расхристанная золотозубая цыганка и нараспев глаголит:
– Ой, моя хорошая, ты такая красивая-красивая аж лопнуть. Давай погадаю, все тебе скажу. Или купи колечко.
Симпатяга, отстранив цыганскую руку в кольцах и перстнях, гаркнула:
– Не тули тухлую тюльку! Погадай вот этим клушкам. И скажи, шо в гробу карманов нет, с собой калым не заберут.
Этим и было испепелено мое желание пообщаться с дамой на предмет ее привозовского времяпрепровождения. Цыганка пошествовала к молочному павильону, видать подоспело время снять сметанно-творожные пробы нахаляву. А я, глядя на ее окольцованные и оперстененные руки, невольно вспомнил прочитанное в «Одесских новостях» за 1904 год: «В последнее время в городе распространились медные изделия, которые продаются под видом золотых. Фальшивые изделия находят себе сбыт, благодаря цифре «56». Обманутые покупатели обратились за содействием к полиции, задержавшей вчера Ивана Борисова в тот момент, когда он набивал клеймо «56».
К среднего роста мужчине, насквозь пропитанному изысканной воровской щеголеватостью, подходит, видать, такой же фармазонщик, ростом пониже, и с робкой подковырочкой спрашивает:
– Серый, шо ты сегодня такой себе великий в себе?
– А шо ты за серце хапнулся?
– Тебя увидел, кошелек щупаю.
Оба расхохотались, а я себе улыбнулся, вспомнив услышанный из телеящика громко сказанный предупреждеж о наплыве карманников в Одессу и совет быть бдительнее, чем обычно.
Так вот в привозовской метушне я выискивал что-то интересное для себя и, надеюсь, для читателей, пополняя записями блокнот с их неповторимыми базарно-рыночными оттенками.
– Лина, как ты добралась?
– Да так, взяла и добралась.
* * *
– И шо, почем твоя банановая замануха?
– Будешь брать чи нехрен делать?
– Слушай, пока сваришь кашу, аппетит испортишь. Звешай один бан, мельчее.
* * *
– Ой, Федя, дуй сюда! Нищак твои наушники. А вот уши, как лопухи! Ха-ха – без обиды.
– А мне приятственно это даже сознавать.
* * *
– А шо ты сегодня без кошки? Она шо, рожает?
– Спроси у гинеколога.
* * *
– Президента слушал?
– Ну, и шо, можно подумать, шо он шо-то там изменил?
– Ты это выкинь уже себе и все, шоб так думать.
– А я сейчас разойдусь и завтра все будут читать у газетах, шо в Одессе появился новый маняк.
* * *
– Ты где теперь?
– Тут, как видишь.
– Та я про политориентацию. Демократ, ретроград чи анархист. До какой партейки притулился?
– Нам знать, вам не сказать, где у нас случилось.
– Засекретился, значит. Ну валяй, покедова, гондон штопаный.
Слушая этот словоперекидон с определенным политокрасом, хотел напомнить разнопартийцам слова английского мыслителя Свифта Джонатана, сделавшего вывод еще в середине семнадцатого века о том, что «партия это безумие многих ради выгоды единиц». Да промолчал. Ведь стоит ли лезть в воду, не зная броду?
Можешь нарваться на такие вырванные годы, что легко не покажется. Ведь скандал может разжечься на ровном месте. Так было всегда. К примеру, в апреле 1902 года те же «ОН» известили одесскую публику о том, что «Вчера в вагоне «конки», шедшей на Б. Фонтан, между князем М. и кондуктором произошло столкновение. Кондуктор нанес оскорбление словами князю, а последний, выведенный из терпения, ударил кондуктора палкой». Вот так и не иначе! Когда двое спорят, третьему, да еще чужаку, лучше выпасть в осадок.
Из репродуктора доносится приятственный, вкрадчиво-хрипловатый голос привозовского диктора, в который раз среди дня и до вечера напоминающий о правилах торговли. Запрещена продажа с земли. Но… Чтобы поднять с пола многосортовую продукцию на прилавки и в определенном месте, нужен какой-то строгий начальственный приказ, а не информационное сообщение. Ведь смог же в свое время Одесский Градоначальник полковник граф Шувалов издать Постановление, которым предусматривалось, что «Продажа лошадей, ослов, мулов, приводимых в Одессу, и торговля оными может быть производима только на конном рынке (Пересыпь, бывший дом Мавроскуфиса), а в других местах Одесского Градоначальства воспрещается».
Из «Чрева Одессы» добирался домой пехом, груженный увесистыми сумками вопреки строгим указаниям, рекомендациям, наставлениям, предписаниям, советам и даже требованиям докторов. В маршрутку с торбами – зась, потому как они «под завязку» набиты, а электротранспорт замер на всех маршрутах. Как сообщило вездесущее информбюро ОБС (одна баба сказала), шото прорвало на Чумке. Да так шандарахнуло, шо тебе ни света, ни воды, ни газу, светофоры ослепли, лифты замерли. Словом, ЧП глобального масштабу, на которое не наложишь чиновничье табу.
Утешало одно: начитался объявлений, коими обклеены и стены, и двери, и тумбы, и киоски, и столбы, и автостоянки… Если б Одессу представить по этой части в Книгу рекордов Гиннесса, то, наверняка, ей бы выпала удача попасть в нее. Среди сотен разнотемных извещений, написанных от руки и каллиграфическими, и корявыми почерками, набранных на компьютере, отпечатанных в красках, нашлись и те, шо понравились мне. «Чесно низкие проценты без переплат». «Пропала кошка с котятами на сносях, не бешеная. Просим сообщить срочно…». «Распилка все что угодно без пресутствия и с пресутствием хоз», «Акцыя. Шаурма з двойной курица. Презент-кофе, кола, 60 грн», «Забивка гвоздей, шурупов куда угодно», «Мы переехали в Шанхай».
– Ну, нифигошечки себе! Это аж в Японии? Ищи теперь ветра в поле, – прорезюмировал извещение приземистый, небритый парень. А прямо-таки умилило меня объявление, не подвергающееся критике: «Путь мусора в урну лежит через сознание человека». А для этого надо быть именно ч-е-л-о-в-е-
к-о-м, а не (по меткому выражению Олега Ляшко, прозвучавшему в парламенте) скотынякой. И еще уметь в любой ситуации отдавать предпочтение не злобе, а доброжелательности, усмешке. Как сумела запомнившаяся однажды и надолго располневшая одесситка с пыхтением влезшая в переполненный трамвай. Она поставила на пол сумку, из которой вывалился хвост крупного, килограммов эдак на шесть, толстолоба. Мужчина в белой морской фуражке, развалившийся на сидении, нарочито громко резюмировал:
– Женшына шо-то ваша рыбка как-то уже таки да несвежак, пованивает.
Дама, встряхнув вспотевшей головой, разрядила обстановку:
– Шо ви, шо ви, это не риба, это от меня.
Под дружный смех трамвай тронулся в дальний путь аж до 18-й станции Большого Фонтана.
