Поистине прав был тот, кто первым изрек «Жизнь полна неожиданностей». Собираясь совершить очередной поисково-творческий вояж на «Привоз», я и предположить не мог, что меня огорошит объявление, прилепленное к стене у входной двери: «Уважаемые жильцы! Этой ночью во всех подъездах нашего дома разворовали отопительные трубы. Надо коллективно обратиться в наш ЖЭК по этому вопросу».
Конечно же, вопрос, как говорится, на засыпку. Он дал о себе знать вздремнувшим было в глубинах настроенного на базарную удачу организма неврозом, и потребность побывать на врачующем своей неповторимостью и нервы, и душу «Привозе» возросла в такой геометрической прогрессии, что хоть извлекай из нее корень в превосходящей все математические обозначения степени. Коль с трубами вышло дело труба, то надо хоть чем-то успокоительным компенсировать урон от операции «вечерний звон» (ночное воровство металлолома). И тут лучше всяких там валерьянок сойдут находки, которых ждут постоянные читатели моих житейских привозовских зарисовок. А что до восстановления труб, так канитель будет еще та. Это то же самое, что покупать у бабульки на «Привозе» травку от тараканов. Чтобы она, травка, подействовала, надо поймать усато-быстроногого и отхлестать ею его по роже, по роже.
Ну, это, так сказать, отступление из фольклорных элементов, как у незабвенного Филатова: «Я фольклорный элемент, у меня есть документ», а я уже вслушиваюсь в голоса и вглядываюсь в глаза, улыбки продавцов, покупателей и любопытной разношерстной публики, входящей, вбегающей, а то и въезжающей в безразмерное «чрево Одесы». Парень в бескозырке без лент вместо защитного шлема движется на мопеде в прохожем ряду, то и дело покрикивая: «Расступись! Не зевай!» Грузный, сердитый на вид мужчина, метра под два росту, взял еле ползущий мопед за руль, приподнял переднее колесо и потребовал: «Глуши тарахтелку, пехотура, а то пуговицы штанов отрежу и застолбычишься тут, зевать будешь до вечера!» «Моряк» заглушил мотор и повел дальше «тарахтелку» за руль, двигаясь пешедралом. А вслед ему грозное:
– И не ерунди, а то дырку в голове схлопочешь!
Порывистая, с острым цепляющим взглядом крашеная блондинка прокомментировала ситуацию:
– Кругом сплошной кишмар с выпендрежем. Алиментарная бескультура. Шо хочу себе ворочу.
К ней подходит неуклюжий, с присущей плоскостопикам походкой, мужчина лет тридцати пяти в потертых джинсах, превратившихся по случаю летнего сезона в шорты, и, снимая помятую серую панаму, с лыбой во весь рот молвит:
– Любонька, я…
Остроглазая предупреждающе подняла руку, уничижительно изрекла:
– Молчать дальше, полугигант полуполовой жизни! Чеши на свою операцию «хрусталь», – и, резко повернувшись, сгинула с глаз, бросив на ходу, – кишкомотина!
Я сочувственно спросил мужика:
– Че она так-то?
– Обиделась Муська. Вчера бухали. Я потребовал бутылку. Она сунула пустую и получила бутылкой. И я сказал: прежде чем шото дать, подумай – не обидишь ли ты человека. Такая вот замануха, брат. Слушай, коллега, у тебя не найдется пару копеек? Хоть на кецик хлеба.
Нашлись, конечно, из тех, что предназначены были на помидоры, но зато мой новый визави охотно объяснил, что операция «хрусталь», на которую бестактно направила его обидевшаяся Муська, не что иное, как «алиментарное» собирание стеклотары.
Пожелав Серому (так назвался полугигант…) успешной бутыльохоты, я неторопливо двинулся по проходу, где недавно раздражал толпу морячившийся мопедист, и вновь пленявшие мое внимание типажи прямо-таки выныривали из сиюминутных самосотворяющихся ситуаций. Чтобы их понять и воспринимать как должное, неотъемлемое от всех гомосапиенс, семенящих к своему последнему закату по многотрудной и недлинной дороге, имя которой – жизнь, надо не забывать, что свое типическое «обликоморале» было даже и у классиков народной мифологии. К примеру, любимец миллионов, ставший поистине народным артистом, Яковченко, пристрастившийся напрочь к рюмке, чтобы поддерживать престиж своего «обликоморале» перед руководством театра, «закачивал» спиртное в скорлупу яиц. И все думали, до поры до времени, что он пил не «огненную воду», а сырой куриный деликатес. На «Привозе» люди и за прилавками (капитальными и импровизированными), и у прилавков раскрываются по простоте своей душевной такими, какими они есть.
В очереди за перцами (только с огороду) мужчина возрастом на подходе к пожилому рубежу громко (а на «Привозе» тихий разговор вызывает подозрение: чего-то махлюют) вещает старику, опирающемуся на металлическую без набалдашника палку и непрерывно двигающему кустистыми черными бровями, контрастирующими с редкой седой порослью, сохранившейся на облысевшей голове:
– Слушай сюда, Терентич. После двух фужеров пива она ни в зуб ногой. А после вина так к себе примкнула, шо аж в животе забурчало. Растерялся я, в осадок выпал, не знаю шо делать. Ну, прямо, как распевал Алейников:
Здравствуй, милая моя,
Я тебе заждался.
Ты пришла, меня нашла,
А я растерялся.
Дед шморгнул большим носом, ухмыльнулся, перекроив идиому на свой лад:
– Тут, брат, хто на шо гаразд. Не зевай, пока ярмарка.
– Так она-то баба хорошая, Терентич, но некрасивая, – продолжал предпожилой:
– По твоему взгляду, какая-такая лучше – красивая, но нехорошая, иль хорошая, но некрасивая? К какой тут прибиться?
Терентич, упрятав лукавинку в серых повеселевших глазах, ответил:
– Оно как сказать. Тут уж как вы сами себя имеете. С лица не пить молока, а красавицы сердце клонится к измене. Решайте рекбус по-трезвому.
– Та я еще не вольтонутый, Терентич, шоб по пьяни заныривать в омут без головы. Не надо меня иметь за идиота.
Диалог «аналитиков» перебила дородная, прилично одетая дама с двумя сумками, в которые, казалось, можно было вместить полпривоза:
– Вы, ловеласы хреновы, ваш треп, шо рашпилем по железу. Ковтните языки, а то обеим клизмы вставлю.
– Все-все, мадам, не гони волну, мы уже не мычим, пардон, мадам, сиву-пле, ан сорринг, – ответил Терентич, и оба умолкли, не подозревая, что их голоса зафиксировал мой беспристрастный диктофон.
Пожилая женщина в вязаной шерстяной кофте – признаке наплывающего осеннего похолодания – с передышкой через каждых пять шагов тащит тяжелогруженую кравчучку с дарами сада и огорода – явно не перекупщица. Колесо попадает в глубокую выбоину. Она, чертыхаясь, просит прохожих помочь. На зов откликается мужчина в желтом вельветовом костюме, лакированных черных туфлях и при пестром африкано-галстуке. Он, прежде чем буксирнуть транспортное средство, спрашивает разнервничавшуюся хозяйку:
– Слышала, бабуля, кравчучке памятник воздвигнули в Киеве?
Та, махнув рукой, ответствовала:
– Не делай мне беременную голову. Чем бы дитя ни чесалось, – и, не то себе, не то мужчине, пропела в нос:
Кучма грає на гітарі,
Кравчук танцює гопака.
Прославили Україну
Два партійних вожака.
Вот он и опять проявился, фольклерный элемент, источник которого никогда не иссякал и не иссякнет в народной кринице мудрости. Я охотно помог тандему село – город вытащить кравчучку из ямочного плена и, записав частушку, фурконул дальше с более вместительным кучмовозом, которому, уверен, также будет где-то кем-то установлен памятник. Как говорится, всему свое место и свое время! Вот и осенний «Привоз» стал как бы рассудительнее и покладистее в сравнении с суматошным летним. Первое сентября откатило на себя волну отдыхавших в Южной Пальмире и ее окрестностях. Да и товар более выпукло показывает свое лицо осенне-зимнего сезона. Больше не привозной, а гордости нашей – от черноземов – сельхозпродукции. Всего, как говорят в Одессе, – глаза сломать можно! Сочные яблоки, пунькастые помидоры, разных окрасок роскошные перцы, ласкающий взгляд виноград, полосатые арбузы, желтые дыни, розово-бело-серый картофель, пупырчатые огурцы, сине-черные сливы, кочанистая капуста, длиннохвостая свекла, желто-красная морковь… Кажется, они вот-вот зазывно прокричат: ешьте нас, мы свои, родные, отечественные… Все это фруктово-овощное многообразие издает неповторимый духман. Начал прицениваться к картошке, хозяина которой взяли в оборот два армянина. Один из них, небритый, с толстыми щеками, вперив в меня предупреждающий взгляд черных, расстреливающих глаз, сказал:
– Слюшай, уйди, мы все издесь купил. Ну?!
– Дугу гну, халамидники, – ответил я и, не став усложнять ситуацию, побрел к другой горе из мешков с картошкой. Слышу, как чем-то взвинченный молодой человек, непрерывно переступая ногами в ребристых кроссовках, отвечает по телефону на высокой тональности:
– Если ты не перевариваешь типа тупо, то тогда типа лучше завянь и не фраерись в стоптанных шлепках. Не спеша, так буду за двадцать минут. А если спеша так, может, и раньше. Все зависит от тройльбика.
Я вспомнил, как 30 минут ждал троллейбус и, посочувствовав молодому человеку, посоветовал ему с иронией:
– Общественный транспорт нынче не в моде, вызывай такси.
Он иронии не понял и нахамил мне по самые шнурки. А я снова дал себе зарок не встревать в чужие разговоры и держаться в запретных рамках: от сюдой до тудой, отуда до сюда. Поэтому далее только зафиксировал услышанное, не комментируя, чтобы не попасть в халепу...
– Ладно. Это непотребство я, конечно, не хочу. Но таки, ладно, давай. Буду жевать по возможности желудка.
Возмущенная от каких-то реплик уходящего покупателя продавщица слив кричит:
– Ну и флаг тебе в руки, шуруй отсюдой. Ходют тут, гавкают. Газет начитаются, а на более мозгов нету. Всякая лушпайка шото из себя корчит.
Энергичная брюнетка что-то объясняет сосредоточенно слушающему ее мужчине с крупным вытянутым лицом. Когда брюнетка умолкла, крупнолицый произнес:
– Та-а! (так говорят коренные одесситы, когда хотят выразить, что, мол, ерунда это, все пройдет, не стоит даже переживать) – и резко махнул рукой.
Брюнетка не успокоилась:
– Давай я тебе напишу, бестолковому.
Мужчина, прочитав про себя написанное, произнес:
– Любонька, скажу тебе, что твой почерк не стройнее твоих ног, ни хрена не разобрал.
Впервые увидел на «Привозе» торговца пиявками. Многие подходили к нему из любопытства. А он охотно отвечал на вопросы. Мне объяснил, что пиявка, применяемая в медицине, имеет 10 глаз, 3 челюсти и 270 зубов. Кто-то, услышав это, произнес за моей спиной: «Уписаться можно!» А продавец резюмировал: «Пиявки энурез лечат. Лучше Кашпировского». Тут же началась дискуссия. Один из ее участников, в соломенной шляпе и с потрепанным выцветшим рюкзаком за спиной, сказал: «Люд все на веру принимает. Я создаю общественную организацию по защите колорадских жуков и уже нашел сообщников». Люд засмеялся, и я в добром настрое, подстегиваемый непрерывным человекогрузопотоком, над которым то и дело звучало: «Поберегись! Осторожно! Ноги, ноги, ноги! Отступи!», направился к выходу, ведущему до подземных переходов, от которых до жэдэвокзала рукой подать. Насыщенный привозовскими впечатлениями, на троллейбусе десятого маршрута после получасового его ожидания, двинулся тудой, где меня ожидал дом родной с разворованными трубами. Народу в тройльбике – не продохнуть.
Глазастая женщина тяжеловесных габаритов налегает на соседей. Высокий худой мужчина, не столько спрашивая, сколько сочувствуя, обращается к ней:
– Женщина, вас шо качает?
– Не мацай меня! – кричит глазастая. – И давай без понтов!
– Так я ж упаду, за шото нада ж цепляться?
– А я тебе не то шото, шоб цепляться! Перестань этих глупостей!
Стараясь ни за кого не цепляться, я выбрался из троллейбуса и, пожелав всем, с кем парился в нем и с кем общался на «Привозе», шоб они долго мне жили, прочитал на билборде: «Максимальное погружение в кино!» И подумал о том, что наша жизнь – сплошное кино, которое могут украсить и привозовские «эксклюзивные кадры». Стоит только почаще ходить на свидания с «чревом Одессы-мамы», где впервые за все небесцельно прожитые годы я услышал обращение: «С вами можно поговорить на Вы?» А это дорогого стоит!
