ГЛАВЫ ИЗ ПОВЕСТИ
В одесском издательстве «Астропринт» готовится к выходу в свет книга «Тот самый «Моряк». Ее автор – журналист Юрий Гаврилов, последние несколько лет работавший специальным корреспондентом в «Одесских известиях», предложил нашей редакции для публикации главу из своей автобиографической повести. «Я написал о том времени, – рассказывает автор, – когда работал в газете «Моряк» на рубеже 60-70-х годов, и был счастлив ежедневным присутствием в моей жизни моря, счастлив окружением Одессы, которая, казалось, почти не изменилась от начала ХХ века – со времен, описанных Паустовским, Катаевым, Бабелем, Олешей».
В предложенной вашему вниманию главе действие происходит в начале 70-х годов.
ЛИЦОМ К МОРЮ
Белая башня Воронцовского маяка на оконечности изящно изогнутого Рейдового мола хорошо известна одесситам и гостям Южной Пальмиры.
Правда, мало кто мог там побывать. И я решил рассказать об этом главном символе Одессы.
На Староконном рынке, где продавали старые книги, марки и певчих птиц, мне повезло купить дореволюционную открытку с изображением Воронцовского маяка. Первый маяк с таким именем был поставлен на конце Карантинного мола в 1843 году. В 1854 году с началом Крымской войны пришел приказ маяк уничтожить, восстановлен он был через пять лет. После постройки Рейдового мола, защищавшего Карантинную гавань, старый маяк перестал соответствовать своему назначению. И в 1888 году был установлен новый. Тот Воронцовский маяк представлял собой конусообразную башню-кубышку с вращающимся аппаратом системы Френеля, выписанным из Парижа, и сигнальным колоколом на боку. Именно этот Воронцовский маяк и Рейдовый мол видели кинозрители в фильме С. Эйзенштейна «Броненосец Потемкин». В начале войны, в 1941 году, маяк пришлось взорвать: он служил слишком хорошим ориентиром для фашистских батарей, находившихся по другую сторону залива.
Попасть на Воронцовский маяк оказалось не так просто. Несколько дней был ветер от норд-оста, и море штормило. По утрам я приходил на Приморский бульвар и видел, как волны, сломя голову, неслись к молу, ведущему к Воронцовскому маяку, и разбивались вдребезги, поднимая брызги взрывов. Уже несколько дней я собирался на маяк, но шторм отрезал туда путь.
Все эти дни, отложив дежурные книги и периодику, я читал только о маяках.
У Гомера в десятой песне «Одиссея» шла речь о том, что жители Итаки зажигали огни на берегу, чтобы Одиссей, возвращаясь домой, мог узнать родную гавань.
Прочитал все, что нашел об одном из первых маяков – Колоссе Родосском, который простоял всего 50 лет. Второй гигантский маяк – Александрийский на острове Фарос – построил Сострат Книдский за 285 лет до нашей эры: это была удивительная беломраморная башня высотой в 170 метров, украшенная по углам статуями тритонов – полулюдей-полурыб, которые звуками своих рожков могли вызывать штормы или усмирять их. Я рассматривал изображения древних монет с этим маяком и статуей богини Изиды, заступницы мореходов. Оба маяка-гиганта входили в число прославленных семи чудес света.
Нашел в словарях старинные гравюры с Эдистонским маяком, замечательным образом поставленным среди моря; с маяком Коруния, который построили при императоре Траяне и который в конце Х1Х века считался самым старым на земле…
Узнал и о «коровьих маяках» в Ла-Манше, которые лет двести назад придумали жители скалистых островов Силли: они гасили свои маяки, привязывали к рогам коровы фонарь и выгоняли ее на берег, и суда, ориентируясь на этот неверный свет, разбивались о рифы, а жители забирали потом груз и драгоценности с погибших кораблей. Я увлекся рассказами о коварном острове Сейбл, где сталкивается теплый Гольфстрим с холодным Лабрадором: возле этого острова погибли сотни судов, и их засасывал песок, а на западе Сейбла океан бесследно поглотил шесть маяков.
В старой энциклопедии вычитал, что поселок в нашей области на левом берегу Днестра – Маяки – получил свое название от замка с башней-маяком Неоптолемой, который построили древние греки.
Короче говоря, я понял, что о маяках надо писать книги, и это будет захватывающее чтение, почище детективов.
В первый же ясный день мы с фотокором «Моряка» отправились на маяк. Оставив позади крошечную метеостанцию, вышли к Карантинному молу. Здесь начиналась узкая дуга Рейдового мола, который вел к маяку. Путешествие по нему заняло четверть часа.
Мы шли по плитам мола, где когда-то на жидком бетоне строители оставили имена своих девушек, миновали сети, поставленные в море рыбаками, которые каждое утро приходили сюда на голубых фелюгах, высаживались на мол и, расстегнув ватники и натянув поглубже кепочки, выплевывали в волны мокрые цигарки и неспешно начинали выбирать сети, полные рыбы, водорослей и медуз. Ледяные горки этих медуз радужно таяли под солнцем.
Мы шли мимо рыбаков-любителей, застывших в охотничьем благоговении, и слышали их тихие разговоры о том, что, мол, вчера сорвалась с крючка огромная камбала. А впереди нас нехотя взлетали чайки, которые вблизи оказались неожиданно большими и неповоротливыми, но, взлетев, они раскрывали острые крылья, и полет их был само изящество, уверенность и сила.
Закончилась наша дорога: вот маяк, который манил с берега близкий и одновременно далекий настолько, что никто о нем ничего толком не знал.
Представьте, он оказался железным! Его отлили секциями и собрали здесь, связав накрепко болтами, в 1953 году, о чем сообщает табличка на маячной башне.
Вахтенным в тот день на маяке был старший техник Владимир Петрович Медведев. Был он молод, в сапогах, флотском берете и свитере под клетчатой рубашкой. На его руке голубела татуировка якорька: Медведев служил на флоте. И родился он в моряцком краю: там, где Днепр впадает в море, есть маленькие городки, откуда до сих пор уходят мальчишки в большой морской мир.
Медведева мы нашли в аппаратной, где разноцветными лампочками мигала панель, посвистывала морзянка, диктор московского «Маяка» сообщал о приземлении в заданном районе советского лунника. Несколько часов провели мы на маяке, и уходить оттуда не хотелось.
Морской словарь сообщает, что маяки различают по цвету башен (Воронцовский – белый, так он виднее на темном фоне берега), по числу, виду, цвету и высоте огней, по промежуткам между проблесками и т.д. Радиопередатчик Воронцовского круглосуточно передает в эфир свои позывные «ВР». За 150-200 миль от Одессы суда берут его на пеленг, штурманы на картах прокладывают последние отрезки пути к дому. На маяке дублируются все участки системы. Если пропало питание с берега, автоматически включается дизель, и если он не может завести себя с четырех попыток, автоматика дает четыре попытки второму дизелю. Если рассчитывать на двигатели нельзя, передатчики начинают получать питание от аккумуляторов. Время интервалов между позывными «ВР», длинным пеленгом и циклами должно быть точным как часы. Для этого здесь и есть хитрые часы с маятниками-дублерами, и еще одни часы-дублеры. Они всегда показывали самое точное время.
С заходом солнца по астрономическим таблицам на башне зажигается красный свет. Чтобы не спутать, каждому маяку присваивается свой световой код. «Штатный свет» Воронцовского маяка – красный. Режим работы таков: три вспышки по полторы секунды с такими же интервалами темноты, потом – темный интервал. Ночью моряки ориентируются на свет Воронцовского и определяют направление движения с помощью красного фонаря (заднего створного знака), который горит круглосуточно на крыше дома на улице Советской Армии (ныне – Преображенской).
В гулкой пустоте башни по железной лестнице, завивающейся вокруг сетки лифта, мы поднялись наверх. Отсюда, с 30-метровой высоты, самые большие суда в порту – внизу, а на уровне – крыши Одессы, ее башни и шпили, не сохранившие флюгеров. Отсюда в море видны были быстрые косяки фиринки, золотом вспыхивавшие на солнце при поворотах, крошечный прогулочный катерок медленно шел в сторону Большого Фонтана, разнося над морем песни Рафаэля…
Маячный светильник похож на языческий алтарь. В ребрах его конических стекол многократно повторяются солнечные блики моря, радужные и уменьшенные, как в кино. Хозяин открыл дверцу отражателя, и мы заглянули в святая святых маяка. Вдруг оказалось, что источником красного света, который виден на 15 миль, служит маленькая электролампочка в 500 ватт. Здесь же есть лампочка-дублер, которую вмонтировали сами смотрители: если одна перегорит, вторая включается автоматически. А уж если все сложное электрохозяйство маяка откажет, то на этот случай есть ацетиленовый фонарь: он стоит здесь же, на башне. Горелка его сделана из розового сланца, который может выдержать жар до 1500 градусов.
А если туман ночью, огня не разглядишь? Включаются сирены – наутофон, пришедший на смену сигнальным пушкам и колоколам. Так что на маяке все предусмотрено на все случаи жизни: он всегда должен быть надежен на сто процентов. А ведь морская стихия непредсказуема, и наш маяк дальше всех вышел из города в море, его можно назвать форпостом Одессы. Он стоит лицом к морю, он первый встречает штормы, и, как в открытом море, здесь едва подует ветерок – уже холодно, а город отсюда кажется уютным и теплым.
Мы сидели с Владимиром на маленьком причале, зеленом от водорослей, и хозяин маяка рассказывал случаи, которые, оказывается, никогда не повторялись: море каждый раз преподносит маячникам новый сюрприз. К тому времени прошло уже три года, как сделали на Карантинном молу дистанционную аппаратную, из которой можно управлять маяком, и с тех пор там зимой несли вахту, а на маяке бывали редко. А до того и зимой сменялась вахта на маяке, и сам Владимир однажды, переходя из шлюпки на причал, соскользнул с обледеневших плит в море. А во время зимнего шторма подойти к маяку – и думать нечего. Как-то старик Власович просидел в башне один около пяти суток – без еды, без пресной воды, а снять его нельзя было: если бы катер подошел к маяку, его бы разбило «в куски».
От южного ветра уровень моря поднимается, и как-то в шторм волны выбили толстые стекла в иллюминаторах, и вода залила аппаратную, а вахтенного Колю нашли потом, полузамерзшего, на башне.
Иногда вдруг «выходит» вода: просачивается сквозь грунт насыпи и даже через пол, «делает море» в аппаратной. Нередко маяк «течет», то есть вода находит какие-то пути в стенах помещения. Как-то зимой, когда, по выражению Владимира, «маяк превратился в клоуна» и стоял весь в замерзших торосах, подо льдом сохранилась вода: она находила выход в аппаратную и выводила из строя передатчик.
Но больше всего не везет подводному кабелю, подающему с берега электропитание (кстати, это здесь впервые в истории техники проложили в конце Х1Х века подводный кабель высокого напряжения). То многотонные валы оторвут от брекватора огромную бетонную глыбу и перебьют ею кабель. То судно, выходящее в шторм из порта, вынуждено отдать якорь, чтобы не вывалиться на мол, – и он перебивает кабель. Таким образом однажды обесточил маяк теплоход «Лабинск», а дело было зимой, и месяц на маяке «палили» ацетиленовый фонарь…
Уходя, я переписал график включения маячного огня на неделю вперед, а потом по вечерам приходил на бульвар или в парк и ждал, когда появятся первые вспышки огня. По ним действительно можно было сверять часы. И несколько дней в моих снах парили чайки, и штормовые волны в кружевных манжетах пены тянулись к маячному колоколу, и он глухо гудел…
Когда-то Константин Паустовский говорил, что он хотел бы жить и писать свои книги на маяке. В лоции Черного моря можно насчитать десятки маяков – Одесский, Айтодорский, Херсонесский, Русский, Тендровский, Очаковский, Санжейский и другие. Они хорошо известны любому штурману. На каждом из них хочется побывать. В Астраханской области, в волжском понизовье, где Каспий отступил от берегов, я видел маяк в зарослях шиповника и боярышника, журнал «Огонек» рассказывал о погашенных маяках высыхающего Арала, а в справочнике черноморских маяков есть описание прибужского Кисляковского, поставленного в степи прямо посреди пшеничного поля. У каждого маяка – своя история, с каждым связано немало легенд, и каждый из них может стать героем увлекательного повествования.
