Снам неведомы ни время, ни барьеры,
И однажды ночью расступился мрак.
Надо мной склонился то ли Алигьери
Данте, то ли современник Пастернак:
– В мировой истории литературы
Несть числа страницам судеб роковых,
Если же кого щадили пули-дуры,
Дуры-склоки не оставили в живых! –
Так вещал он, раздвигая шире шторы,
Чтоб увидеть встречу сада и звезды:
– Среди многих разновидностей террора
Самый непредвиденный террор среды, –
Говорил, а я прислушивался к слогу,
До сих пор слова его звучат в ушах:
– Не беда, когда один идет не в ногу,
Остальные после выровняют шаг.
Сотворение Мира
Если Бог сотворил этот мир от ума,
Он, конечно же, был величайшим эстетом.
Ибо мудрость метафор и легкость письма
Таковы, что навряд ли доступны поэтам
Из сегодняшних, да и прошедших времен, –
Впрочем, сравнивать может один лишь безбожник
То, что с хаосом девственным вытворил Он,
С тем, что пишет всю жизнь импотентный художник.
Мощь и силу Всевышнего видно во всем,
Щедрость чувства и мысли не знала корысти,
И когда бы сумел ты постигнуть умом
Это все, то забросил бы перья и кисти.
Потому что, какую б не выказал прыть
В сотворении мира, сумеешь немного.
Допускаю, что можно деталь повторить,
Но нельзя, даже в малом, соперничать с Богом.
***
Мир и город давно и серьезно больны,
А причины беды никому не ясны
И угадывать их дуракам не уместно.
Кто готов к перемене судьбы или места,
Улетайте, плывите, ловите судьбу,
В рай въезжая на собственном честном горбу.
Ожидают суда, поезда, самолеты,
Обещают в посольствах и визы и льготы.
Кто-то выехал, кто-то вернулся назад,
В наш открытый дождям и снегам зоосад.
Вот сидим с ним, вдыхая по маленькой рюмке,
Говорим, вспоминаем. И что же мой Юрка?
– Знаешь, Толь, – говорит, – я вернулся домой.
Все, что было, осталось во мне и со мной…
Что еще я хотел от мигранта услышать?
Как платаны парижские осенью дышат?
Как изгои живут по чужим заграницам?
Да не лучше, не хуже чем в нашем зверинце!
Мир и город давно и серьезно больны,
А причины беды никому не ясны.
На хронометрах бешено прыгают стрелки,
Время волка, какие грядут перестрелки?!
Не спасут нас ни Случай, ни Бог,
Остается надежда на наш диалог.
Поспешим, ибо все обернется гротеском,
Гробовой тишиной и – беседовать не с кем!
***
А Пушкин тоже был невыездным.
Империя не цацкалась и с ним.
Хотя особой разницы не вижу:
Где прозябать – в Одессе ли, в Париже?
Вот незадача, не был за бугром.
Да вся беда, конечно же, в другом:
На пьедестале, над толпою поднят,
Он даже русскими не всеми понят!
А если бы смогли его понять,
Друг в друга перестали бы стрелять.
И попади случайно в наш «мокрушник»,
От горя сам бы застрелился Пушкин…
Мыслитель
В парке имени Шевченко – март!
И пейзаж крамольного рисунка.
В нем нетрудно разгадать азарт,
Ибо весны ходят не по струнке.
Веснам проще видеть даль, чем близь,
Что толочь им воду в буден ступе?
Да и тем, кто в марте родились,
Негатив грядущего доступен!
Чтоб обезопасить Петербург,
Выслали Шевченко в край верблюжий,
Думали, среди песчаных бурь
Пусть мужик отечеству послужит.
Отсылали в ссылку бунтаря,
Наряжали в сапоги и китель, –
Кто же ведал, что из кобзаря
Выйдет не слуга царю – мыслитель?!
Кто из присных догадаться мог,
Что не царь в стране вершит погоду,
Что мужицкий сосланный пророк
Станет жизнью и душой народа?
Памяти поэта Бориса Нечерды
Отмаялся, грешный, отсочинял,
В раю ли, в аду – ни стихов, ни прозы.
Душа напоследок еще воспарит,
Но тело уже не изменит позы.
И чтобы ни сказано было впрок
Друзьями и недругами, оставьте!
Не творчество губит, наоборот,
Отсутствие оного к месту и кстати.
И вовремя, если на то пошло.
Как сладкая горечь земного ига,
Окончена рукопись, точка, все,
Открыта, закрыта последняя книга.
