Прежде чем поделиться впечатлениями от новых хождений по «Привозу», по просьбе читателей напомним, что предыдущие своеобразные репортажи из «чрева Одессы» увидели свет в номерах за 8 сентября, 8 ноября и 15 декабря прошлого года. Часть из них, прочитав только последний, заинтересовались: а что же раньше было? Собственно такой интерес и побудил снова взяться за перо после анализа поспешных записей в вибрирующей рыночной сутолоке.
Увидев, как я делаю наброски в блокноте, поджарая, в красном спортивном костюме, женщина лет сорока говорит грудастой подруге в дубленке нараспашку, ловко лузгающей тыквенные семечки:
– Люди шо–то подсчитывают, напрягают мозги, а мой лежит на диване и думает, деньги сами будут падать. Одна стыдоба перед людями.
Грудастая, швырнув мне под ноги шелуху, речет:
– Зато мой мажорно–активный миляга бегает всюду, а толку–то обмаль.
И тут трезвонит мобильник в кармане дубленки. Грудастая включает аппарат, и я слышу голос, по всей вероятности, ее миляги:
– Мила, ты где?
– Я между здесь и между там. Чего надо?
– Не понял, где ты?
– Ну, тогда наоборот. Ты рано от меня расслабился. Схлестнемся у дрожжей!
Я только что купил по заказу жены львовских дрожжей у древней женщины, накрест обвязанной пуховым платком, в черных нитяных перчатках с отрезанными пальцами. Мне показалось, Катаев писал с нее портрет мадам Стороженко. Возле торговки дрожжами постоянно кружил мужчина неопределенных лет. Натянув на глаза кожаную кепку, он непрерывно, чуть гундося, повторял: «Свежие прусаки, таракашки, мураши, проходить не спеши, себе живность закажи».
Ну, прямо–тебе поэт.
Проходя между рядов с овощами и фруктами, квашеной капустой и солеными огурцами, ощипанными по предновогоднему и предрождественскому курами, гусями и индейками, убеждался, что для многих одесситов «чрево Одессы» стало местом встречи, которое изменить нельзя.
Молодой человек, метра под два ростом, широко расставив руки, кричит:
– Гала, сюдой!
Гала – полтора метра с высокими каблуками – подходит и подозрительно глядя на улыбающуюся верхотуру, произносит по слогам:
– Я мо – гу оби – деть – ся.
– По поводу?
– Без повода, за так. Шо за краля липла?
– Ой, та я ж еле от нее отдулся. Сама не знает шо почем.
На «Привозе» вам всюду предложат самое простое решение сложных проблем, лишь бы от вас «отдуться».
Грузный, расстроенный чем–то и давно небритый мужчина, бурча что–то себе под нос, останавливается у лотка с трикотажным ширпотребом. Его хозяйка с веселыми нахальными глазами предлагает:
– Молодой человек, бери брюки, есть размер шесть на десять.
– Я что, слон? – обиделся он, более похожий на переросший гриб–боровик.
– Нет, но ты просто так выглядишь. И не важничай!
Не сдержав улыбки, я решил ретироваться от продолжения диалога, не предвещавшего ничего доброго, и чуть не столкнулся с худощавым, слегка подшофе папой, держащим за ручку голубоглазого мальчишку. Он, чмокнув губами, присел и попросил малыша:
– Генуля, ты не говори мамке шо мы тута заходили, а я не скажу мамуле, шо ты баловался в садике. Договорились? Дай пять!
Мальчишка хлопнул ладошкой по растопыренным пальцам папиной руки, и они обнялись, растрогав меня. От их теплых отношений мне и продавцы показались добрее, и цены в мясном павильоне не такими уже и устрашающими. На выходе из него слышу вопрос:
– Мать, ты чего это так себе ничего мясного не берешь?
А в ответ чисто загадочно одесское:
– Я в субботу буду просто готовить.
– Да взяла бы телятинки, давно не баловались.
– Ой, прижмите меня к теплой стенке. На телятину потянуло! Ты витаешь по–королевски, опустись здесь! На свою мини–пенсию!
Тяжелый мужской вздох, и разговор прервался. А я мысленно посоветовал той, что по субботам просто готовит: если муха жужжит, это еще не значит, что ее надо убивать, пусть мужик «повитает». Тем не менее я к телятине, как и она, даже не приценивался, а подался за лимонами. Парень то ли кавказской, то ли арабской, но явно не узбекской внешности затребовал три гривни за штуку.
– Да ей полторы гривни красная цена! – возмутился я, подбросив желтое солнышко на ладони.
– Эй, слюшай, ти нэ па детски шютиш.
Я понял – тут торговаться, что варить суп с топора: сколько ни кипит, а одна вода. Решил в фотосалон заглянуть за рамкой для снимка. Переступил порог, а там «заговорщики» – Гена с повеселевшим папой. Он на весь салон провозгласил: «Мне на пачпорт морду лица надо запечатлеть. А потом нам с Генулей групповое фото на память смастерите. Расчет на месте».
Глянув на самодовольную от хмельного сугреву морду лица, я дал Генуле мандаринку и заспешил к трамвайной остановке – пора домой. «Пятерочка», громыхающая на стыках рельсов по маршруту в Аркадию, к радости, не застала долго ждать. Помог тучной, в сорок пуд, даме влезть в вагон, и тут же ей уступила место молодая худенькая женщина, как оказалось, соседка тучной особы с симфонической одышкой.
– Спасибоньки, заинька. Я нагрузилась, гостей жду.
– У меня вчера уже были, лучше б их не было, – ответила «заинька» (в Одессе почему–то принято называть заинькой всех подряд – и малышей, и взрослых, и баб, и мужиков).
– Чегошеньки так?
– Только за стол сели, а мой салотоп телевизор включил, музычки захотел. Там – про здоровье передача. Я дала всем приятный аппетит, все взялись за вилки, а из телевизора: «У нас телефонный звоночек. Слушаем внимательно». И оттуда похожий на ваш, Магдочка, голос: «Уважаемая передача, у меня вот уже месяц не плотный, а жидкий стул, словом, какя–то дрысня, окрас разный и не все переработанным выходит и тэ пэ, шо вы мне скажете на совет». Тут мою главную гостью и стошнило. Я вот теперь от нее, еще раз за салотопа своего недосоленного извинялась. Так что вы, Магдалина Яковна, телевизор не включайте гостям. Пусть он помолчит».
Услышав этот совет, я сошел с «пятерочки» у Одесской Кино–студии, думая о том, что действительно надо почаще бывать на «Привозе», чтобы пополнять багаж возможностей простого решения сложных проблем. По крайней мере, при званых гостях теперь не буду включать телевизор, чего ранее не делал даже и при незваных, которые, сами знаете, уважаемые читатели, хуже кого.
