Всякий раз, готовясь делать базар на «Привозе», проверяю надежность пуговиц и застежек на карманах, ибо уже не единожды убеждался в ненадуманности слов из популярной песенки: «В Одессе много воровских талантов…» Но когда попадаешь в вязкую привозную суету и бестолковую толкотню с непрерывными криками «тачечников», сдобренными беспохмельным матерком: ноги в сторону, ноги, ноги! И зазывал, пиарящих свой непременно самый добротный и, конечно же, самый дешевый товар, то бдительность как-то сама по себе усыпляется, и ты даже не вспоминаешь о том, что однажды тут уже сказал грустное «прощай» кошельку с тремястами гривнями, «мобильнику» и даже десятку яиц, которые были пристроены поверх всякой снеди, положенной в лукошко, купленное у розовощекой мастерицы лозовых дел из-под Винницы.
По-воскресному оживленное чрево Одессы при очередном свидании встретило меня новым транспарантом: «Покупая на «Привозе», ты покупаешь правильно!» От сего утверждения испытал пульсирующее самомнением удовлетворение: слава Богу, что хоть что-то таки да и я делаю правильно в этой жизни!
Настроение поднялось, когда на заборе прочитал выведенное красными полуметровыми буквами сокровенное признание: «Алла, я тебя люблю! Диня!» Потому приветливо обратился к даме, примерно добальзаковского возраста, но стремящейся выглядеть на не выше тридцати. Брови подведены, губы – в ультрарозовой помаде. В ушах серьги – два полумесяца на массивных (намек на мазохизм) цепях. Взгляд – лезвие пренебрежительности ко всему и вся. Грудь – не подходи, выстрелю. Так и хотелось запеть:
С красотой не справлюсь я,
Век я буду твой.
Но почему-то вспомнился давних дней плакат, укорявший девушек, склонных к безделью и тунеядству, будто срисованный с натуры вызвавшей мое любопытство торговки. Под ним была подпись:
Серьги в уши, бровь дугой,
Пусть работает другой…
Неужели вы, ребята,
Увлекаетесь такой.
Но эта, неподражаемый типаж «Привоза», имеет свое дело – свободный предприниматель. Она торговала, как мне объяснила, красками для пасхальных яиц. И это в феврале?! Пасха ведь в мае. Когда я попросил объяснить, почему такая спешка, она, почмокав большими, припухлыми губами, не скрывая недовольства сказала: «Зачем тебе, дядя, это? Ты же свои яйца все равно красить не будешь. Иди и не морочь мне яйца!» Вот так, без всякого такта и дипломатии она «отбрила» меня, видимо, каким-то бизнесовским чувством определив, что покупать ее краски я не намерен.
Пожелав успеха даме, я решил поумерить любопытство и ограничиться сугубо покупками. Но любопытство, хоть порой и попадает в разряд свинства, но все-таки не порок. Потому я и полюбопытствовал, о чем это так громко гутарят длинноносый в кепке-аэродроме реализатор (слово-то какое, так и пышет евроинтеграцией!) и высокий мужчина в стеганой куртке, растягивающий «халоши» джинсов на ширину своих лопатистых рук. И почему безучастно столбычит возле них третий, втянув шею в китайский пуховик и переминаясь с ноги на ногу, будто на углях стоит? Реализатор обращается к столбычащему: «Ну, скажи ти свой мнение. Лючше не находит! Пять гривня еще меньше». Высокий смотрит на столбычащего: «Ну, как, берем?» Тот, поразмыслив, отвечает: «Оно, конечно, если не тот, так этот, а если не этот, так тот, Кеша. И вообще, я тебе не советчик. Потому что, безусловно, как оно еще сказать. Решай сам, Кеша!» Ну?! Не дипломат ли, скажите, пожалуйста! Да ему место не иначе как в МИДе, а то и в МВД, где нередко простые вещи приходится объяснять никого и ни к чему не обязывающими обтекаемыми словосочетаниями.
Записав дипломатически изощренный пассаж консультанта долговязого Кеши, я решил поинтересоваться разницей в ценах на овощи, фрукты, молочные, мясные изделия, предлагаемые завсегдатаям и новичкам на «Привозе» и в захвативших торговые приоритеты супермаркетах разного пошиба. Разница, конечно, есть. Но если исходить из постулата: проигрываем в силе, выигрываем в расстоянии и наоборот, то акцент надо делать на приверженности к традиции или на тяге к новшеству. Одна беда – все более объединяет и наши рынки, и супермаркеты засилье того, что выращено не на украинских черноземах, а на заморских просторах. И теперь уже не скажешь, что у нас, в Одессе, такое не едят. Как говорится, хочу тебя поздравить, дорогая, да только папа с мамой не велят.
Пока интересовался ценами, пополнил блокнот легшими на мою журналистскую душу изречениями, которыми хочется непременно поделиться с уважаемыми читателями.
Выбирая хрен в ведре, подставленном приветливой бабушкой, молодая женщина как бы между прочим говорит такому же молодому вертлявому спутнику с серьгой в ухе:
– Если откровенно подумать, Бодя, то трубы надо менять не только в нашей кухне, а половине Одессы.
А в ответ недовольное Бодино:
– Не делай мне сквозняк трубой. Не бери длинный хрен.
– Замолчи. Я сама знаю, какой мне лучше, длинный или короткий, толстый или тонкий.
– Мне же тереть.
– Я сама тебе потру. Угомонись!
Неподалеку то ли грузин, то ли армянин, сбросив перчатки, взвешивает хурму и нажимает зачем-то пальцем с большим перстнем чашку весов с гирями.
Покупатель, такой приземистый, что кажется большая ондатровая шапка надета не на голову, а посажена ему на плечи, ворчит:
– Э, кацо, не дави на клавишу.
Кацо вспылил:
– Зачем так гаваришь. Какой клавиш? Я нэ знаю его.
– А я тебя в нашу академию по музыке отведу. Там узнаешь.
Два явно заспанных парня перекладывают картофель в сетках. За работой переговариваются. Один вдруг кричит.
– По три гривни с полухой и не дешевле! Ты шо не понял?
В ответ грозное:
– Серый, ты не ту струну рвешь! Фальшь сбацаешь.
– То на твои уши. Моя мелодия для глухих!
У меня отпала охота прицениваться ко второму хлебу у этих парней и я пристроился у отборных клубней, выложенных приманивающей взгляд пирамидкой на прилавке. Вдруг слышу рядом:
– Шо ты такой неаккуратный, наступил на ногу и делаешь вид будто не так.
– Ты же знаешь, я флегматик. Вот стал и думаю, чья то была нога. Или твоя, или чужая.
Это дискутировали опрятненькая старушка с палочкой и старик с объемной сумкой в руке, вышедшие «на охоту» в привозное царство.
Обращаясь к ним, веселая, явно уже остограмившаяся молодуха, крикнула старикам:
– Бабуленька, дедуленька. Гребите сюда, сделайте почин. Я уступлю.
Быстро шагающая женщина с наполненными сумками в руках резко останавливается почти посредине лужи и чуть ли не кричит:
– Ой, что мне еще нужно?!
Подошедший к ней муж вовсе налегке (с одним пакетом) так же громко кричит:
– Фая! Это шо, концевой у твоей жизни базар?
В это время в пакете, которым он махнул в сердцах, оторвалась ручка, и из него, прямо в лужу, вывалился живой еще толстолоб, эдак килограммчиков на пять. Рыбина почувствовала свободу, забилась в воде и обрызгала подошедшего мужчину. Он возмутился и заорал на Фаю, пытавшуюся схватить толстолоба:
– Ты шо тут рыбалку устроила, клевать твою мать?
Улыбаясь этой комическо-трагической сценке, неспешно двигаюсь к выходу мимо желтизны лимонов, оранжевости мандаринов и апельсинов, разноцветия яблок и белизны капусты, кричащей теплом в февраль зелености петрушки и укропа, перьевого лука, огурцов. И думаю о том, что снова, как только так сразу, вернусь в этот привозный хлопотливый шум голосов, ловя на ходу амплитуду рыночных фраз: «Слушай, уйди из-под глаз!», «Все, погутарили и разбежались», «Не выматывай барыш и душу!», «Иди промой глаза!» – «Да я, вроде, умывалась!», «Малый, ты просто отрыв-башка!», «Ты куда?» – «В руки вверх!» (Это значит в сэконд-хенд), «Фима! Я имею кое-что сказать!» – «Отвали. Я и так весь в мороках!» «Зацепился за гуж, – не забудь сбегать в душ!»
С этим багажом быстротечной болтовни простолюдинов, замагнитизированных чревом Одессы, где каждый только для себя, за себя, о себе и себе, и отправился я в свои родные пенаты.
Настроение подняла очередная выходка кого-то из одесских прирожденных юмористов. Он добавил к чьему-то сокровенному признанию в чувствах к некой Алле всего три буквы: хол. И я прочитал на временно возведенном заборе уже новое признание: «Аллахол, я тебя люблю! Диняхол!»
