Ой «Привоз», «Привоз»,
Ты как солнца луч.
Без тебя и жизнь не мила!
Эти слова на мотив известной песни о Днепре-батюшке тягуче-приглушенно прозвучали из потрескавшихся уст невысокого грузчика, в белой кепке – я моряк, контрастирующей с лоснящимся серо-бурым комбинезоном. Он с натугой толкал перед собой скрипящую люфтирующими колесами тачку, груженную ящиками с нежно-салатового цвета кабачками, пупырчатыми огурцами, красными помидорами и луком на перо в большом оцинкованном ведре.
Час был ранний (я решил побывать в «чреве Одессы» до его открытия), и грузчик явно не торопился, то и дело оглядываясь на семенившую позади дородную хозяйку транспортируемого им овощного товара, одолеваемую одышкой. Он остановился и, бросив на меня по-одесски пронзительный взгляд, хотел что-то изречь. Но в кармане его «комбинизяки» зазвонил мобильник.
Достав телефон, «моряк» ругнулся и, послушав визави, прокричал:
– И шо ты не в мое оправдание ноешь! Выпади в осадок! Подаришь это и не взбухай!
Видимо, звонившая не поняла, что предлагалось подарить, и грузчик взорвался:
– Ну, ты совсем стала без мозгов! Диктую неграмотным по буквам. Первая – з, зануда, дальше – ахламон, теперь – жлоб, потом – иуда, за ним – гопак, алкаш и лох, культура и первая буква твоего имени. Значит, имеем что? З-а-ж-и-г-а-л-к-а. Вот и подарю ее теще, чтоб бросила курить. Шуруй впирод!
Я поторопился обогнать такую культуру, но ушей достигло:
– Ну, еперный твой театр, заколебали. Ой, «Привоз», «Привоз»…
Будто стремясь подпеть грузчику, со свистом подул ветер, разметая обрывки бумаги, полиэтиленовые кульки, коробки из-под обуви, сигарет, обертки от мороженого в сторону, где под высоким цельным забором уже сосредотачивались торговцы цветами. К воротам, еще замкнутым на цепи, подтягивались бомжи, а на тротуаре расставляли банки с краской, известью, шпаклевку, бутылки с керосином и растворителями те, кто к торговым рядам не прибивается, как и продавцы всякой сантехнической мелочи, гвоздей, болтов, гаек, электропричиндалов и т.д. и т.п.
Когда ворота отворились с приятным звоном ключей, оставленных в увесистом замке, и лязгом тяжелой цепи, «Привоз» начал как-то внезапно, как сосуд водой, наполняться людским половодьем. Я направился к сигаретному «клондайку», где уже появилось немало заядлых курильщиков. Иду и слышу:
– О, хто это мимоездом? Шо-то мне знаком ваш портрэт!
Оглядываюсь и вижу мадам в широкополой шляпе, с подкрашенными в сажу бровями и длинной сигаретой в напомаженных губах. Это у нее я поинтересовался в прошлый приход на «Привоз», почему она сметает мусор под решетку, а не собирает его в тот же короб из-под сигарет и не относит в мусорный ящик. Тогда она ответила:
– Ну та ладно, пусть будет хватит. Может, ты и прав, – а затем обратилась к мужчине, наблюдавшему за ней, оттопырив толстую нижнюю губу так, будто собирался на кого-то плюнуть: – Сема, глянь, он дал замечание, шо я мету.
Сема проглотил слюну, ответствовал:
– Без твоего глянь вижю. Пусть на мусоре стоит.
И вот теперь мы повели разговор уже как старые знакомые:
– Я уже не мету. Спасибо тебе, отбил охоту. Жаль, что ты не дымишь, а то б купил пачку на почин.
– Вон твой почин бедренками штивает сюдой, – встрял в наш диалог Сема и сплюнул через оттопыренную нижнюю губу. А «почин»: как пить дать – сама экстравагантная Катя Осадча, только без микрофона и чудорасии на голове, обратилась к моей собеседнице:
– Мне нада «приму». Десять пачек.
Дама удивленно кинула брови на лоб, приподняла шляпу и рекла на всю свою способность быть вежливой:
– Я вас уловила, прошу пардону, вам «прима» не идет. Возьмите «Эссе голд». Свеженькие.
– Не делайте мне беременную голову. Не себе, мужу беру, – ответила «Осадча».
– Не вопрос. А че муж-то сам не отабачивается?
– Он сидит. Я выручаю.
– О, боже, и за шо же он сидит? Сколько дали, если не секрет?
– В лифте сидит. Застрял. А ты – сразу: сколько дали! – раздраженно ответила «Осадча».
– Не взбухай, я еще не успела пар изо рта выпустить, а ты уже кипишь, – в том же тоне ответствовала сигаретчица, а я, не ожидая финала начавшейся перепалки двух (толстой и тонкой) противоположностей, фурконул в овощные пенаты поохотиться за клубникой. Ее манящие запахи забивали даже рыбные «ароматы», разносимые утренним ветром. Сладкой ягоды – море. Цены – жуй и не выплевывай. Выбор – пребогатый. Покупателей – уйма. Берут ящиками – на варенье, в корзинки, бидончики, банки, пакеты. Чем-то расстроенная, худая с большими очками в роговой оправе женщина сердито спрашивает приземистого мужа-торбоноса в соломенной шляпе:
– Так сколько брать, кило чи два?
– Ты так спрашиваешь, шо мне знать.
– Ну так, значит, беру два.
– А на шо они нам два?
– Почем я знаю!
– Ну, так и бери тогда два. И закрой, наконец, дзебло.
Возле каждой клубнично-рубиновой насыпи масса вопросов: откуда ягода?, когда собрали?, шо за сорт?, с химией или бэз? и т.д. и т.п.
Молодая, юркая женщина перекатывает ягоды пальцами холеной руки с накладными ногтями и вопрошает:
– И почем твой халоймыс?
– По двадцать.
– Дорого до безобразия!
– А ты стояла раком, как я?
– Причем тут поза? Не задавай глупых вопросов.
– Иди своей дорогой, и будет нормалек, раз над грядкой не карячилась.
– Ты до упора раком жадная!
К ногтистой обращается длинноносый мужчина в желтой панаме и сетчатой майке, спущенной поверх голубых шорт:
– Кларочка, я уже нашел такую, как ты хочешь.
– Иду, а то тут от цены поносит! – кричит с вызовом Кларочка.
– Иди из отсюда, там тебе будет запор, – в тон ей вторит торговка.
Вот так я и пополнял записями свой блокнот, оказываясь свидетелем колоритных обменов мнениями, советами, замечаниями, предупреждениями, недовольством и любезностями.
– Любочка, спасибо за покупку.
– Спасибо тебе, солнце, за хороший товар. Я деньгами не трынькаю. До встречи, мне приспичило уже ехать.
Подхожу к лотку с ягодами – глаз не оторвать.
Продавец, явно перекупщик, говорит женщине, раздумывающей, покупать – не покупать:
– Ты гляди, да только не замыленным взглядом. Лучше ягод не найдешь.
– Никак не решусь. Уж больно крупная она и тугая. Такое впечатление, что…
Продавец перебивает:
– Зачем нам надо все ваше слушать? Свободна! – и обращается ко мне:
– Вы тоже хотите шо-то говорить?
– Нет, мы имеет только наблюдать, – ответил я.
– Тогда не мороси перед гляделками. Свободен!
Не став препираться с перекупщиком – он копейки не уступит, я пошествовал дальше, к тем воротам, через которые вошел в «чрево Одессы» час назад, наслаждаясь разноголосым шумом и гамом многоликой толпы, постоянно обновляющегося разношерстного привозного электората.
Останавливаясь возле беседующих, слышал такое, что можно услышать только на «Привозе», где наша жизнь проявляется во всей ее разноплановости.
– Как твой Абрамчик поживает?
– Ох, не спрашивай. У него уже пейсы поехали. Включила телевизор. Там – концерт. Минут через десять кричит: «Муся, а куда ребята пошли, шо музычку давали? Они вернутся?» Он уже думает, что в телевизор заходют и уходют.
Тяжеловесная женщина, взгромоздившись на стремянку, пытается закрепить прищепкой оборвавшуюся занавеску над входом в бутик. Ее поддерживает высокий мужчина, который мог бы выполнить эту операцию и без лестницы.
Женщина, чертыхнувшись, кричит:
– Ну, возьми ты меня не за здесь, а за там, лахудра!
– Так я ж типа тово этово и так держусь крепко.
Две, видать давние, подруги ведут разговор, подкалывая одна другую:
– Ты че это с декольте-распахнутая дверь на люди выперлась?
– Не гав, как ты, ловить, а завлечь постороннего. Одного мало. А ты чего жуешь, как корова?
– Так я ж поджелудочная.
– Хорошо, что не подколодная.
К задумавшемуся мужчине в камуфляжной форме подходит летнесезонный франт во всем белом, начиная от заморской кепки до сандалий, и, певуче, произносит:
Шо стоишь, нахмурясь,
Прапорщик запаса,
Ты теперь не стыришь,
Ни крупы, ни мяса.
Они обнимаются и направляются к походной палатке, на которой написано большими буквами (в том числе и для малограмотных) «Акция. Шаурма. 18 грывня». Кстати, в это посещение я не особо интересовался привозовской орфографией и стилистикой. Но сами собой бросились слова с бикборда, разделяемые якорем: «Я Одессу». Что высказано этим, догадаться трудно, можно только предполагать. Опрошенные мною посетители «Привоза» пожимали плечами. Но кое-кто давал свое резюме: «Я имел в виду Одессу», «Я чихал на Одессу», «Я заякорил Одессу»… В этом же ключе можно придумать и другие предположения, вплоть до неприличных. Но пусть бы их услышал тот, кто изобрел этот своеобразный ребус. Не будем обострять вопрос, а поступим так, как торговка креветками, которая написала: «Справки не спрашивайте. Не даем. Проехали!» А покупателей она зазывает голосом сказочной золотой рыбки: «Креветки, свежие креветки. Только у меня цена и качество в обнимку!» Проходящий рядом мужчина (я, вроде бы, его уже видел, когда он торговал противотараканьим снадобьем) бросил на ходу: «Не креветки у тебя, а рачки, как у нас, в Одессе говорят. Кричи – рачки, больше продашь!» А вслед ему безобидно-злое:
– Шоб ты в обморок упал!
И тут кто-то включил радиоприемник и из далекого эфира донеслось:
Ах, Одесса,
жемчужина-невеста,
Ах, «Привоз», отец родной.
У вас для всех всегда
хватает места,
Здесь одесситом может
стать любой.
Под этот мотив я и направился к вокзалу с покупками и с объявлением в кармане, висевшем на воротах «Привоза»: «Про100 работа». Такое мог придумать только настоящий одессит. Как и наклеенное на дверь троллейбуса эстетически оформленное сообщение: «Выход в реальность». А в троллейбусе свой, отличающийся от задверного, микроклимат. Пареньку, прочитавшему вслух написанное на стекле: «Аварийный выход. В случае аварии стекло разбить молотком» и спросившему: «А где же молоток?», разбитная, подстриженная под Зверева, кондукторша прогундосила: «У тебя шо, кисель в подкорке? Стукнут молотком в темя и все узнаешь!»
Паренек сник, пробурчав: «Не надо меня иметь за идиота!», а кондукторша вошла в раж: «Ты, как наши футболисты: бегают по полю за мячом и с мячом, а шо надо голы забивать – как-то забывают». Видимо, это был намек на поражение «Черноморца» в кубковом матче, не оставившее равнодушным не только кондукторшу, а и меня. С тем я и покинул троллейбус через «Выход в реальность» с желанием опять вернуться на «Привоз».
