Ходите чаще на «Привоз» (продолжим тему)

- Алё! Алё, алё! Мне дали такой телефон. Нада Мамонтов.

- Я слушаю вас внимательно.

- Тогда скажи такой вопрос: ты себе не эстросенс случайно или провидец?

- Боже упаси!

- А каким макаром ты  угадал, шо цена за взвеситься рванёт аж до пять гривня? И за помочиться уже до четыре. 

- Да не я угадал, а хозяйка весов. У неё нюх острый, знает, откуда ветер подует. Как говаривали латыняне  –  хомо пропонит, деус диспонит.

- А чё это?

- Человек предполагает, бог располагает.

- Ладненько, шо ещё подорожает?

- Не берусь быть экспертом, но погоня за увеличением прибавочной стоимости во всех сферах нашего бытия  усилится.

- Ты шо, экономист? Я тоже.

- Прекрасно. Всех вам благ и спасибо за звонок.

- Я тебе ещё звякну. Может, глотнем чего-нибудь под тостик: «За нас с вами и за хрен с ними».

Вот такой была одна из реакций читателей на предыдущую публикацию «Ходите чаще на «Привоз». Конечно же, приятно, что люди читают о моих походах по Чреву Одессы, высказывают своё мнение. И потому я продолжаю эту житейскую тему, наблюдая за теми, кто стоят, сидят, а то и лежат в бутиках, палатках, за прилавками или торгуют с земли, в разнос,  вслушиваясь в то, что и о чём они говорят. И постоянно убеждаюсь в том, что Одесса столица не просто юмора, а юмора своеобразного, присущего лиш ей - Жемчужине у моря. Ну, где, в каком уголке мира и кто скажет вам так о своём методе сбрасывания веса, как его изложила пышная, розовощекая, примерно в семь-восемь пудов дама в длинной аж до пят, поношенной дубленке нараспах: «Так, беру жменю пряников, жменю конфет,  жменю халвы, булочку,  бублик с маком и бегу худеть». А жменя у неё – скажу я вам – граммов по триста, не меньше, захватывает. Даму не останавливает предупредительное резюме переступающего с ноги на ногу худенького в клетчатой кепке, как у клоуна Попова, то ли мужа, то ли дружбана, то ли всего лишь знакомого: «Так, Ритуль, так это ж надо посмотреть, потому, шо я как бы тут не тот чего-то».

А у горы выложенного на прилавок янтарного винограда высокий, в широкополой чёрной шляпе, чем-то смахивающий на незабвенного Семена Крупника, любившего почудачить не только на сцене, долго выбирал гроздь без гнилушек. Выбрал увесистую - глаз не оторвёшь – и протянул упитанной,  низкорослой женщине в нахлобученной на черные, в ниточку, брови белой кроличьей  шапке: «Дама, ну-ко, попробуйте». В ответ из-под шапки: «Сам выбирал, сам и пробуй». «Так он же грязный, мадам». Что тут началось! Не буду описывать монолог «крольчихи», она натютюрила просителю таких матерных словосочетаний, что от них, наверняка, не только выбранная им для пробы кисть потеряла сахаристость,  а и весь виноград. Шутник, пригнувшись, широким шагом удалился в сторону рыбьего клондайка, а я вспомнил песенное признание, услышанное при входе на по-европейски ухоженную Сенную площадь:

И, конечно, мне дорого где-то,

То, на что эта шляпа надета.

Полюбовавшись виноградом, глотнул слюнки и, не торопясь, потопал поглядеть плавниковую и клешнёвую снедь. По пути неприятно удивляло, что рядом с мешками, ящиками, сетками, наполненными картофелем, свеклой, морковью с остатками земли, фруктами, тыквой, капустой на цементе были в разных посудинах, пакетиках, торбочках разложены  творог, домашняя выпечка, котлеты, колбаса, сало, вареники… Ну, прямо тебе «образцовое» соблюдение правил гигиены. На моё, не столько замечание, сколько беззлобное резюмирование того, что у месива из грязи, чавкающей под подошвами прохожих, как-то неприлично выглядит такое торговое соседство, дородная торговка ватрушками, пирожками, котлетами, солёными синими, тушеной капустой, на полукрике ответила: «Ничего страшного. Ешь сало и лук и никакая зараза  не пристанет». А кто-то добавил: «Сама министерша уже поняла это и кожного дня смакует наше сало, а оно уже по сто двадцать за кэгэ, здорово не насмакуешься».

В рыбном царстве-государстве осетров, севрюг, карпов, сазанов, толстолобов, щук, бычков, селедок в разы больше, чем приценивающихся людей. Меня никто не подзывает к товару. Даже распорядители рачков, бычков, которых мадам Стороженко точно назвала бы вошами, а также тюлечек и мойвочек. У них давно выработалась профессиональная способность определять, кто пришел за покупать, а кто просто поглазеть. 

Шустрая, как напуганная щукой плотва, высокая  торговка, прищурив серые с хитринкой во взгляде глаза, говорит чем-то смахивающему на огромного карпа и тяжело дышащему мужчине в давно вышедших из моды роговой правы очках: «Этот для тебя большой, не дотащишь. Это почти такой. Бери средненького, вот ентого». Она выхватывает из ледянистой воды ещё живого карпа, кладет на весы, слегка прижимает указательным пальцем и говорит: «Три девятьсот».  Рыбина вдруг забила хвостом, а весы – ходуном. Торговка прижала её снова к весам, но уже всей, задубевшей от холода рукой, и рекла, не моргнув серым глазом: «Четыре триста». Мужик возмутился: «У тебя что, весы с привесом? Так он и до пяти напрыгает». И ушел, широко расставляя ноги, будто черногуз по болоту. А я вспомнил анекдотичного Изю, который на вопрос о том, как он относится к жене, ответил: «Немного люблю, немножко побаиваюсь и множко хочется другую». А затем посоветовал торговке: « А вы глушите рыбу, чтоб на весах не танцевала». И тут же раздался истошный крик: «Хватит жевать! Ты же не пробуешь, а жрёшь! Носи закусь с собой, пьянь сбокуприпёканная!». Это чрезмерно нервная молодица, выложившая для пробы нарезанного мельчайшими кусочками - на один зуб -  копчёного сазана, отшивала от своей дорогостоящей продукции бродячего алкаша, удовлетворявшего свои калорийные потребности нахапок.  Тот мигом сообразил на голову и ретировался.

А тут, прямо в ухо – крик: «При­вет, моя последняя симпатия!» Высоченная, неведомая доселе женщина  раскрывает  объятия с пустыми пакетами на широко расставленных руках и тянется  к стоящему рядом со мной мужичонке полугородского, полудеревенского вида в новых кроссовках, старых, потертых джинсах и стеганой телогрейке. Он опешил от такого внимания и, озираясь, прогундосил: «Шо за чучело? Какая ещё симпатия?». И тут же, поджав солидное брюшко, посеменил к выходу на Преображенскую улицу. А я посвятил «несросшейся» паре несколько строк:

Желаю вам, симпатиям,

Хоть это и не просто,

Не то, что тостовый сложить куплет,

Ходите на «Привоз» до девяноста,

А еще лучше – аж  до сотни лет!

Романтическое «чучело», опустив руки с пакетами, разочарованно изрекло: «Дура ты дура. И мозгами, и умом. Уже своих с чужими путаешь». Посочувствовав женщине, я продолжил хождение по Чреву Одессы, записывая в блокнот понравившиеся своей завуалированностью, недосказанностью, скрытой иронией, насмешливостью, сочувствием, беспардонностью, восхищением и уничижением, словосочетания и фразы. Вот некоторые из них.

«Момэнт, так шо я уже не имею шо сказать за этот повод?» Ответ: «Так это глядя для кого». А вот еще из услышанного: «Ты знаешь, шо выходит, если яйца начинают учить курицу? Не знаешь. Так вот, таки да, теперь заруби себе на сопливом носу: бульон и яичница».

Мужчина с усталым видом, в не по погоде, а в летнего сезона одежке, с явным раздражением кричит в «мобилку»: «Я линяю из этого колхоза. В кармане кукиш без подливы. В общем, полный шанхай, молчим тихо». Поправив радужных цветов кашне на длинной жилистой шее, он неспешно побрел со своими горестями в душе.

А как вам, уважаемые читатели, эти словонаходки? Я преднамеренно исключил из них их брутальную складовую. «Набей ему лицо», «Ты же знаешь за его манеры», «У жулика открылся гонор, дело за гонореей», «За твой заманахис тебя ж и на кон кину», «Сэнькю веру мач  до самого Парижу. Хау ду – ду-ду!», «Ты как тот доляр – утром он один, днём – другой, а вечером – третий»,

«Внимание, он будет сказать!». «Ну беги, оторвалдино, приветульки заложникам минимальной пенсии».

Пополнились новыми записями и странички, отведенные для шедевров рекламы. «На «Привозе» большие сорочки. В Алло большие рассрочки!», - так и просится в большую поэзию. «Хапай потим виддасы!». Зачем же хапать, если потом надо отдавать? Умиляет  насыщенная панибратским радушием зазывалочка: «Если чё, заходи. Заходи, если чё». «Если Вам кажется, что надо таки выпить кофе, то это Вам таки да не кажется», - ну как тут устоять перед соблазном опорожнить чашечку  кофе? Или опротестовать требование администрации общественного туалета: «Посетители, доплатите за проветривание тронного зала».

Конечно, такая рекламная изобретательность, особо как бы и не это вот, но дает пищу для размышлений. К примеру, прочитав на витрине красочно написанное «Правильные школьные товары», подумал, что это напоминание и одесситам, и гостям Южной Пальмиры о том, что, значит, есть и неправильные, будьте предельно бдительными.  На фанерном щите написано коряво: «Ты не можешь купить счастье.  Но ты можешь купить хачапури». Кто-то добавил: «А перед этим купи корвалол!». Получилось  так сказать, в масть анекдотичному: «Моя Галя художница. Одним мазком кисти может сделать смеющееся лицо плачущим». «Ой, я вас умоляю, моя Софочка может это сделать одним взмахом грязного веника».

Ну, а прямо-таки шедевральной рекламонаходкой  для меня стали слова на заднем стекле мерседеса, который по-черепашьи продвигался по Щепному ряду в сторону зоопарка: «Умная. Красивая. А живу, как дура!». У щита с надписью мелом: «Самый честный ломбард» рассмеялся и вспомнил прославившегося своей находчивостью председателя правления Одесского частного ломбарда Владимира Викентьевича Кирхнера. В начале прошлого века, когда отмечалось двадцатипятилетие возглавляемого им ОЧЛ, он оправдывал чисто по-одесски взимание слишком высоких процентов с клиентов так: «Мы, собственно, взимаем 99 процентов, но Небо смотрит сверху и ему кажется, что только 66».

С хорошим настроением топал потихоньку к жэдэвокзалу, где  сел в маршрутку, на дверях которой было написано: «Перед хорошими людьми открываюсь автоматически». А я для моих хороших читателей сочинил: «Из века в век, в любое время года спешит народ на песенный «Привоз»,  чтоб задешевле взять дары природы, решая продовольственный вопрос».

Рубрика: 
Выпуск: 

Схожі статті