Полагал, что в студеную, скользкую зимнюю пору бурляще-кипящая жизнь в «Чреве Одессы» замрет до отступления холодов, но все-таки решился хотя бы раз на неделе совать туда свой нос. Благо, живу неподалеку и даже при антитранспортной лихорадке могу дочапать пешочком.
Особым на впечатления оказался «променад» в первую субботу февраля. По обыкновению, просматривал, что новенького появилось на билбордах, рекламных панно, щитах, афишах, заполонивших Южную Пальмиру. Взгляд примагнитило броское, складывающееся из пластин, извещение под гламурного вида дивой: «Академия парикмахерского искусства». Так вот и мы прогрессируем по части образования: замри, Европа! Глядишь, и академия чистильщиков обуви появится, или тех же мойщиков лестничных площадок, иная околонаучная дребедень, маскирующаяся за ярким ярлыком. Кому-то станет в потребу и академия искусств по размахиванию знаменами в зависимости от их расцветки.
Да чего только не изобретут проворные деловары, сделавшие ставку на ничем не регулируемую и никому не подконтрольную коммерцию! Того и жди, появятся новые научные теории о цирюльницких тайнах. Ведь надо же искать что-то новое таким вот вузам, которые растут, как грибы.
Продвигаясь по скользкому, жаждущему соли и песочка, тротуару к «Привозу», поминаю незлым, тихим словом коммунальщиков, оставивших нейтральные полосы для испытания устойчивости пешеходов, и тех, кто вещал, убаюкивая громаду, о готовности к зиме на 99,99%, о тысячах тонн песка и соляной смеси, высыпанных на снег. Видимо, им приглянулась именно эта цифра, некогда констатировавшая итоги выборов за блок коммунистов и беспартийных. Так и хочется сказать: не шлифуйте уши одесситам, господа.
Только начал спускаться по обледенелым ступенькам к подземному переходу, ввод в строй которого в свое время был преподнесен чуть ли не как эпохальное событие в истории Южной Пальмиры, увидел старушку, уверенно тащившую в гору свой кучмовоз. Глядь, а у нее к поношенным теплым ботинкам прикреплены терки. Одна металлическая, на толчковой правой ноге, а другая – пластмассовая. Осталось кастрюлю на голову надеть, как на майдане, и – готовая тебе инопланетянка.
– Какая вы молодец! А я бы и не додумался до такого, – как можно вежливее говорю старушке. Она остановилась и ответствовала:
– На то не надо семь пятниц на лбу. Теперь в Одессе летом асфальт на дорогах не валяется, а зимою – сам видишь, капец.
Что моя собеседница имела в виду под словом «капец», я не стал уточнять, так как меня сбил с ног проходивший рядом брюхатый мужчина. Его спутница, высокая блондинка, приподняв полы полурасстегнутой дубленки и осторожно ощупывая ступенчатый лед, крикнула:
– Ты, как Онегин, всегда и жить торопишься, и чувствовать спешишь.
Брюхастый, помогая мне подняться на ноги, откликнулся весело:
– Спасибо, лапочка, за классику. Помнишь!
– Хоть я и не професор, но память моя не дырявая, – ответила дубленистая блондинка. А я тоже, имея еще пока не дырявую память, двинулся по продуваемому морозным сквозняком подземному переходу. Вот и запомнившаяся еще с лета табличка «Мадам любых размеров», почему-то сменившая место «дислокации». Манекены, на которые я помогал натягивать джинсы, мерзнут, сваленные в кучу за решеткой в бутике на поржавевшем замке. Бросилось в глаза, что ряды торговцев носимым и обуваемым непритязательным людом ширпотребом поредели. Спрашиваю пожилую торговку в валенках и постсоветском кожухе, почему так сталось. Она, шморгнув покрасневшим носом, отложила в сторону кроссворд и, вздохнув глубоко, сказала:
– Про чем вы говорите. Холодрыга! Покупатель – в норах. Никакого нахиса.
– А чего же вы зубами цупаете тут?
– А шо вам за дело? У меня мой вкус. Ты, вижу, весь из себя умный. Помоги отгадать – известный украинский ученый и философ, на эс начинается.
– Я вас умоляю, наверное, Сковорода, мадам.
– Таки да, подходит. И как я не врубалась, утром жарила яешню, сало шкварчало. Молодец, спасибо.
– Та я ж так, заради интэрэсу, – ответил торговке и прошествовал дальше.
Поднялся опять-таки по скользким ступенькам к сердцу «Чрева Одессы» и убедился, что его также отнесли к нейтральной полосе – ни песчинки на льду и снегу, ни горстки той самой соляной смеси. Утроил бдительность, когда по мобилке получил сообщение о том, что мой давний знакомый Григорий Иванович поскользнулся и сломал руку.
Передохнуть решил возле комнатных цветов, которые продавала худощавая дама с родинками на лице и добрыми голубыми фиалковыми глазами, источавшими душевное тепло из-под густых ресниц. Герани, пальмочки, золотой ус, фиалки в разнокалиберных горшочках навевали среди привозовской грязноты идиллию домашнего уюта. Спрашиваю голубоглазую:
– Как они у вас не замерзают?
– А так, запросто, – ответила вдруг посердевшая хозяйка цветов, конечно же, по каким-то только ей известным признакам определившая, что я на базар приплелся не за ее ботаническим товаром.
– Я вас чем-то расстроил?
– Шо ты на мне хочешь? Мог бы и сам докумекаться. Вот скажи, где горячее холодеет, а холодное горячеет.
– Мало ли где.
– Вот теперь знай – во рте. Так шо закрой свой рот и иди куда-нибудь тудой.
Я, конечно, ретировался, опять упрекнув себя за то, что нарушил обет – не лезть к людям с расспросами, даже тогда, когда полагаю, что тоже имею шото сказать. Ведь хожу-то я на «Привоз» не плести языком, а слушать, что говорят другие.
Возле квартала с дарами Востока не людно. Сыны солнечного Узбекистана, как вопросительные знаки согнулись над своим изюмом, курагой, черносливом «бес дыма», фундуком, похлопывают в ладоши. Грузинские генацвали потопывают ногами возле горок гранатов, мандаринов, лимонов, вот-вот пустятся в лезгинку для сугреву. Низкорослые кореянки, укутавшись в неизвестного пошива одежды, столбычат над судками с перченой морковью и другими яствами, название которых не стал уточнять.
У палаточной наливайки, круглогодичного бренда «Привоза», неподалеку от разваленных осенью разнокалиберных торговых павильонов, жаждущих остограмиться не густо. Бойкая, уже поддавшая на груди для сугреву, розовощекая, с быстро бегающими глазками хозяйка «точки» разливает в целлофановые стаканчики свое, явно подпольное, пойло так бережно, будто это лучшее в мире виски.
Наблюдая за ней, слышу мужской разговор. Собеседники, видать, встретились случайно и, не скрывая радости, обнялись. Высокий, в ондатровой шапке и потертой кожи пальто, спрашивает приземистого, в сером картузе и с синим фингалом под глазом:
– Серый, откедова такая обновлялочка? Не смайданил ли? – и щупает новую куртку приятеля. Тот охотно изрекает, приподняв козырек фуражки над покатым лбом:
– В пункте обогрева. Красный крест осчастливил. Спасибо холодам.
– Че, по блату? Новенькая, вижу.
– Обходимся без блата, коль у нас ума палата.
– Че, вдруг по пунктам обогрева шастаешь, не бомж пока.
– С Риткой поцапался, видал? – показывает на фингал лобастый.
– Че вдруг!
– Запилила. Я у нее и бездельник, и охломон, и никчема, и копуша, и в технике – профан… Не выдержал, и дал отход от семейного причала. Не знаю, сколько в самостоятельном рейсе продержусь.
– А моя культурнее, до фингалов не доходит.
– Так она ж медик.
– Вото-вот. Потому и обзывает то биробилином, то лейкоцитом, то кислой глюкозой. Постоянно слышу: сделай то-то, то-то, то-то и то-то… Пока терплю. Давай-ка, обмоем твой куртеш.
Копуша снимает картуз, вздыхает:
– Хотя я и не шикер, но мой карман в полном гоп-стопе.
Высокий, поправив ондатровый согреватель головы, успокаивает:
– А у меня еще было… И прочитал с пафосом:
Хотел купить мерседес,
Но попутал меня бес,
И я за заначку
Выторговал тачку.
На ней тещу покатал,
Чуть в психушку не попал.
– Пошли трахнем. И нам будет приятно, и стране.
Посочувствовал мысленно жертвам женского недовольства, направился на «зимнюю рыбалку». Любуясь задумчивыми карпами, покладистыми судаками, одутловатыми карасями, пятнистыми щуками и скукожившимися от мороза бичками, лишний раз убедился в том, что у браконьеров мертвый сезон отсутствует! Почему? Ответа на этот сакраментальный вопрос ни у кого не спрашивал, чтобы не быть битым. И, ступая по чешуе, серебром рассыпавшейся по серому снегу и по выбоистому льду, слышу вежливо-требовательное:
– Вас можно обогнуть?
Сделал шаг в сторону и вижу: вежливость источает дама – метр на метр и сто семьдесят без каракулевой шляпы, украшенная потерявшей блеск брошью на лацкане безразмерной суконной куртки. Пыхтя, она тащила две сумки, набитые привозовской снедью. Обогнав меня, дама резко тормознула возле огромного толстолоба и повела торг. Продавщица, чем-то напоминающая несвежую камбалу, начала расхваливать товар. Обогнувшая меня дама, стала жаловаться:
– Мне гости пришпандорили. Одно убийство. Жрут, как лошади.
– А ты шо, не знаешь, шо делать? Проверь их на ацэтон.
– Сказать, шо меня нет дома?
– Ты шо, не из Одэсы? Как только за стол сядут, вруби телек. А там – пошло-поехало: если у вас не отхаркивается, рвота; у вас вздутие живота; если у вас горечь и запах во рту, боли в печенке; если у вас запор; памперсы впитывают…
Поверь мне, постучат вилками та ложками для приличия твои гости дорогие, и тебе все останется.
– Тогда свешай небольшого судачочка. Я их напитаю.
– Приходи еще, пока я живая. Кое-чему научу, – сказала «камбала», протягивая обогнувшей меня даме судака с почему-то закрытыми глазами.
Так вот народ и обогащается собственно рожденным опытом. Сплошной тебе пофинизм! Как тут не вспомнить классиков. Того же Бальзака, убеждающего нас в том, что мы ничего так плохо не знаем, что обязаны знать.
Не обошлось и в этот раз мое целенаправленное блуждание по «Чреву Одессы» без открытий. Внимание привлек многометровый металлический забор, вновь щедро обклеенный разного размера, пошиба и содержания объявлениями, афишами, плакатами. Такое зрелище – хоть в Книгу Гиннеса заявку подавай. Говорят, что однажды перед визитом Костусева на «Привоз» стенку эту очистили до блеска. Но Костусев, так горячо любящий Одессу, куда-то укатил, и, наверное, думает о том, что ищет он в краю далеком, что бросил он в краю родном. А всеядные рекламописаки и забор остались…
По-новому воспринимались морозным днем и нахохлившиеся по-воробьиному на своих стульчиках пожилые, тертые жизнью женщины – менялы валют. Их непроницаемые лица выражают тревогу, связанную со скачком разнуздавшегося доллара.
Но в призеры зимних открытий я занес объявление: «пархюмерия на розлив!» Согласитесь, уважаемые читатели, такое возможно только в Одессе и именно на «Привозе». На мою просьбу с ехидцей налить рюмаху того, что тут накалапуцали, молодая, в вязаной шапочке и с огромными серьгами, черноглазая пархюмерщица ехидно же ответила:
– Приплывай сюда со своей рюмкой, а то и со стаканом. А пока сделай вид, шоб я тебя до тепла искала.
Я представил, как прихожу домой со стаканом каких-то ароматов под шанель, и невольно вспомнил анекдот о том, как жена купила ливерную колбасу. Муж сконфузился, спросил: «Зачем ты это принесла? У нас же нет ни кошки, ни собаки». На что услышал: «Знаешь что, миленький, не гавкай!».
Пополнил и свой запас привозовских объявлений и несловарных выражений: «Что лучше, друг или шеколад?» «Выход из кредита – 20 м». «Обув». «Копицентр не для всех».
* **
– Не понимаешь? Нельзя!
– Не понимаю.
– Тогда иди сбоку.
* * *
Две женщины толкуют о педагогике (нашли же место) в спокойном тоне. Конечно же, меня это интересует знать. Слушаю, как пожилая, в роговых очках, убеждает ясноглазую молодую:
– Европейский университет воспитания вкладывается в формулу: «Хочешь есть – ешь. Реветь хочешь – реви».
Вот уж действительно не надо говорить за всех. А в самом-то деле лучше быть простолюдином в штанах, чем паном без штанов.
* * *
– Галя, ну шо ты отстала?
– Не перебивай. Я в уме считаю!
– А-а-а. У тебя ум появился?
* * *
– Ледя, так будем брать куру?
– Может да, а может и нет, Лялечка.
– Не гадючься. Кода я тебя уже здыхаюсь.
– Хватит меня фаловать.
– А ты не телись, Ледечка.
* * *
– Софа, шо-то где-то впало.
– Так и подыми!
– За кого ты меня держишь. Я шо, знаю, шо там такое?
– Не бойся, не мина. В Одессе козлюг-терраристов – ноль.
Удовлетворенный увиденным и услышанным в «Чреве Одессы», по обыкновению иду на троллейбусную остановку у жэдэ вокзала. Через полчаса терпеливого ожидания подкатила «одиннадцатка» с табличкой «В депо». А еще через десять минут появилась «десятка». Настроение, конечно же, испортилось от такой «пунктуальности» общественного транспорта. Но как только услышал в набитом «под завязку» салоне кондукторское: «Девочки, прижимайтесь к мальчикам, а мальчики – к девочкам! Пенсионеры-революционеры, предъявляем корочки!», «оттаял». Живой, подвижный старик, показывая удостоверение, сказал: «У меня – студенческий! На кладбищенскую сессию не спешу, весь в прогулах!» Все заулыбались, а кондукторша – в тон старику: «Я имею вам поставить зачет!»
