Каждый раз, бывая в «Чреве Одессы», прохожу своеобразную школу всяких там тебе маркетингов, колсантингов, трейдеров, лизингов, франчайзингов, фьючерсов, аутсорсингов, рейтингов, подрейтингов и прочих премудростей рыночных отношений, о которых когда-то и думать не думалось. А главный урок этой высшекатегорийной школы без расписаний и перемен, где всяк становится и учеником, и учителем, усвоил такой: «На «Привоз» ходють, шоб сторговаться». Его преподнесла дама бальзаковского возраста с наведенными тушью бровями так, что трудно было заметить что-то еще на ее одутловато-лепешечном лице. Она, брезгливо переталкивая оттопыренным мизинцем правой руки купленные шморгающим носом, давно небритым, приземистым мужем бычков, назидательно ворчала:
– И шо мы тут и за шо это все викупили?
– Десять гривнев.
– Я такой тихий ужас и даром бы не взяла. Кишмар, одни плавники. Когда тебе дойдет через одно мягкое место в твою твердолобую и тупую голову, шо на «Привоз» ходють, шоб сторговаться!
Я усек сию науку и пустился по фруктово-ягодно-овощному «привозовскому» клондайку в поисках черники. Краснопузых помидоров, пупырчатых огурцов, недозрелых яблок, поздней вишни и клубники, черной смородины, ранней алычи, персиков, слив, винограда, арбузов, дынь, инжира, не говоря уже о капусте, картофеле, перце и моркови – навалом. А вот агатово-голубого дара прикарпатских и волынских лесов – зась. И вдруг слышу писклявый девчоночий дискант:
– Мам, сюдой! Тут вот голуббббика.
А мама, чем-то недовольная, отмахнулась:
– Пускай икает, воды клюнет – пройдет.
Я взял курс на ту «голуббббику», и вижу – рядом с нею меня ждала щедрым насыпом на лотке долгожданная черника.
Высокая дородная хозяйка с настороженным взглядом – меня не обдуришь – на вопрос откуда ягода, отрезала:
– Из лесу, вестимо, семья собирает, а я продаю.
– Некрасова любите?
– Всех классиков подряд.
– И почем мы, влюбленные в классиков, продаем свой товар?
– По пятьдесят.
– А по сорок?
– Ты, вроде, не двуполый. Рокируйся дальше.
– У меня рука легкая, все продашь. Рокирнусь, торга не будет.
– Ты че? Наговорщик?
– Ну, так уступишь? Давай по сорок, аж два кило возьму.
«Меня не обдуришь» в чернее черники глазищах сменилось на какую-то беззащитную растерянность, тон глубокого грудного голоса помягчел:
– Глянь, ягода какая сухая, одна в одну, такой не найдешь.
– Ну и стой с этим нахисом, сушись до вечера, – отрезал я и сделал вид, шо рву подошвы.
Черничница набрала в совок янтарно-аппетитную ягоду и выдохнула:
– Ладно, не телись ты уже, бери по сорок пять.
– Ну, скинь еще пять гривень и я на поход клянчить не буду.
– Ну ты и кадр! – заклекотала ястребом волыняночка. – Ладно, хрен с тобой. Даю по сорок три.
– А вес точный?
– Как ты – противный! И не делай глазки, дешевле не дам!
Беру чернику, протягиваю сто гривень. Волынянка ищет сдачу, хмурит черные брови:
– Дай четыре гривни.
– Есть только две.
Тяжелый вздох и сожалительное:
– Ладно. Давай, вредина.
Вот и вышло по 42 гривни за кило! А это тебе не по пятьдесят. Как говорят в Одессе – две большие разницы. За выторгованных шестнадцать гривень я обогатился на килограмм золотистых, с ласковым микропушком, персиков.
Так вот, урок дамы бальзаковского возраста, щедро наводящей брови тушью, пошел и мне впрок. Возьмите и вы его на вооружение, мои дорогие читатели, независимо от того часто или редко вы ходите на «Привоз». А я снова советую: бывайте там все-таки почаще. Несмотря на все тревоги и трудности, навалившиеся на нас в это непростое и непредсказуемое время, когда даже соль прямо-таки взлетела в цене, будто она современное высокоточное оружие.
Ну, где вы еще услышите такой успокоительно-врачующий диагноз:
– Как твой Фима, шо здоровье?
– То кольнуло, то стрельнуло, то штурпнуло, то крутнуло и воопще весь – динамика к прогрэсу.
– Да, и у меня ажур давно не ночевал, ползу с базару.
А где еще вам предложат такое: «Продам хрен оптом. Свой. Без писдицитов». Прочитав эту рекламу на куске картона, который то и дело поправлял мужчина в клетчатой рубахе с чужого плеча (она закрывала ему колени), пожилая женщина в соломенной шляпе с голубой лентой и выцветшей бумажной розой возмутилась:
– Дожили! Мужики хреном торгуют. Шо нас ожидает?
Мужчина, вполне подходящий для формирования батальона пигалиц, сощурил левый глаз, потом правый, будто прицеливаясь, куда лучше нанести удар, затем сбил зеленую панаму на затылок и пробасил:
– Еще касандра возвещала, что будущее можно предвидеть, но нельзя изменить. А вы, мадам в шляпе, так себя поводите, будто от вас шото где-то и как-то еще зависит. Не хипишитесь. Я это говорю вас как одесит.
Мадам беззлобно ответствовала:
– Ну, ты и типоша. Таки нет у нас настоящих мужчин, одни бульбометы и хренота недотесаная!
Я не стал торговаться за хрен, у меня свой есть и тоже без «писдицитов», и, переступая через пакеты, коробки от сигарет, шкурки бананов, помидорную, огуречную и прочую гниль, прошествовал в рыбное царство, где еще сильнее утвердился в мысли, что в «Чреве Одессы», конечно же, таки убирают мусор, но не так, шоб аж. Видимо, полагая – убирай не убирай, все равно нагадят. Получается как в том анекдоте, когда мама Сара просит маленького Абрамчика: «Иди и вимой шею, а то скоро гости будут». Тот не преминул супротивиться: «Чего вы хотите с под меня? А если те ваши гости не придут, шо я, как дурак буду ходить с вимитой шея?»
В рыбных рядах царят запахи, сбивающие с ног, и кажется, что фруктово-ягодные ароматы больше уже не повторятся. Рыбы, как и покупателей, мало – сказался запрет на ловлю водопресмыкающихся многих пород и недавние облавы на браконьеров. Потому и превалируют надписи на клочках картона, писчей бумаги, фанерках и в зазывных возгласах торговок: тюлечка свеженькая, сарделечка свежайшая, мойвочка с заливчика… При пустующих с несоскобленной чешуей прилавках более колоритно смотрятся сами торговки серебристой мелочевкой. И, что бросилось в глаза, – большинство из них: «в сорок пуд». Само собой в мозговом пруду зародилось сравнение: мойвочку, тюлечку, сарделечку то и дело сбрызгивают водичкой, шоб товарнее виглядали, дородные судачихи, карпихи, сазанихи, щукарихи, толстолобихи и, если взять за моду фигуры бомондовых баб с подиумов и видеоклипов, то в лучшем случае окунихи, карасихи и бычихи… Когдя я сам себе вслух задал вопрос: «И чего эти рыботорговки такие толстые?», услышавший его лупоглазый муркет в морской фуражке, к которой вместо кокарды был прилажен засушенный рапан, сказал:
– Помолчи, а то они поставят враз тебя на мандефу. У них тут навармаза ништяк, не захочешь – потолстеешь.
– А может от того, что мантулят без отдыха, днями на ногах? – спрашиваю.
– Ты одень глаза на морду, а из ушей пробки выними и все уразумеешь. Офонареть! Айда, а то они нас кокнут.
Естественно, я прекратил внезапно возникший диалог, и вольным стилем «уплыл» из рыбьего царства в фруктово-ягодный развал, где также погоду делает своеобразная олигархия (режим, при котором реальная власть находится у небольшого круга лиц) ловких, находчивых, хватких, предусмотрительных, хитрых, меркантильных и с самозабвением шмонящих всю покупательную братию на ровном месте, перекупщиков (раньше их именовали спекулянтами, а теперь удостоили статуса лиц, осуществляющих посредническую деятельность). И если кого-либо из них кто-то ничтоже сумняшеся позволит себе назвать тем, кем он (или она) именно есть, в лучшем случае услышит: «Ты шо, хочешь мочиться? Возьми зонд!» А это тебе уже не абы как, а по «привозовски».
Тут, где пахнет яблоками, грушами, дынями, укропом, петрушкой, чесноком, луком, приправами корейского и грузинского происхождения, аура оживленнее и доброжелательнее, чем там, в затхлом рыбном «отсеке» «Чрева Одессы». Здесь и приезжего люда больше, глазеющего с каким-то вожделенным пристрастием на все то, что по сути есть, за редким исключением, и на их родных базарах. Но и давно знакомое для них тут, на «Привозе», обретает ту своеобразность, которую создает слава об Одессе как городе, где живут особенные, остроумные, приветливые, доброжелательные люди, где в большинстве своем определяет их значимость не плуто (богатство), а общительность, готовность поддержать доброе дело и человека, попавшего в беду, способность безвозмездно дарить улыбку окружающим и создавать повод для бумеранговых улыбок.
Ну, как тут не улыбнешься, услышав такое:
– Нюра, ты куда?
– Да у эту секенхенду!
– Снова по костюмы со старыми дырками?
Или:
– Ты глядел вчера Шустера?
– Мне надоели его нудности вот так (проводит ребром ладони ниже пояса).
Молоденькая продавщица джинсов, сама вся «в джинсе» несмотря на тридцатиградусную жару (товар лицом), глубокомысленно разгадывая кроссворд, кричит юркому соседу, в одних шортах расхаживающему взад-вперед возле своего контейнера со спортинвентарем:
– Слушай, Митек, скажи мне такой вопрос: город в Ахрике, пять букв, на хе начинается.
– Я не знаю даже про Европу, не то шо про Ахрику. Пиши, шо хочешь.
А в ответ:
– Митек, ты, конечно, не фонтан, я в интернете погляжу. А теперь так семачек хочу. Слетай, купи.
– Теперь легче Деда Мороза на пляже увидеть, чем семачки найти. Жди новый урожай.
Разговор потерявших надежду что-то продать в эту несусветную жарищу контейнерщиков прерывает ласкательно-зазывное:
– Пироги, пирожочки, пирожуленьки! С картошечкой, капусточкой, мясочком. Для мужиков – с печенью тещи, для женщин – свекрух!
Смех одаривает юморную пирожницу. Я покупаю с капустой. Он – с пылу, с жару. И показался даже очень вкусным. Может быть, от того, что пирожница, ну, прямо-таки красивая баба, а, может от того, что Митяй угостил кроссвордистку пирожком, и она его поцеловала (не Митяя, а пирожок).
Вот так везде, и где «колхоты, лихчики всем и всех размеров» предлагали; носки теплые по 3 гривни, как напоминание о том, что прикатит таки на «Привоз» матушка зима; дрожжи львовские, с намеком на то, чтобы на них всходило взаимопонимание между западом и востоком; старые, выдраенные до блеска кастрюли, сковородки, ложки, вилки, поварешки; веники, метлы, совки, ведра; колбасы, печенье, сахар и другие пряности и сладости, мой блокнот пополнялся новыми записями. И вот, помня о том, что есть читатели, которым моя своеобразная «привозовская» летопись не до фени, я вновь представляю увиденное, услышанное и записанное на их суд. И эвентуальность описываемых мною эпизодов и случаев определяется только лишь «привозовской» неповторимой атмосферой.
Здесь по-своему проявляются и порядочность, и жульничество, и откровенность, и фарисейство, и филонство, и бесшабашность, и жадность, и щедрость, и эпикурейство… И даже, если кто-то тебя окрестит, скажем, пшикалкой без воды или патроном без пороха, пустым местом, квазимодой, бестией и т.д. и т.п. (у острословов неистощим запас выдумок), то не забывай, что истинное доброе имя не зависит от положения. И, как говорят англичане, много знает лиса, но больше знает тот, кто ее ловит. И потому, если перекупщики хотят с вас содрать три шкуры, предлагая копеечный товар за гривневый, то вы торгуйтесь, господа, ибо уже давным-давно практичные, умудренные житейским опытом одесситы ходють на «Привоз», шоб поторговаться. Ну, а я еще и для того, чтобы услышать, подслушать, увидеть и подсмотреть что-то из того, что можно таким способом обнаружить в «Чреве Одессы».
Конечно же, и мне порой достается на орехи за излишнее любопытство. Как-то был обозван майданутым, когда не понравилось мое мнение о событиях на современном Майдане даме, одетой в камуфляжную форму.
– Ты шо, гигнулся! – крикнула она и так открыла рот, шо аж воспаленные гланды было видно.
Какой-то мужчина, проявляя солидарность со мной, гипнотизирующе сказал военизированной туше, торговавшей помидорой:
– Ну, у вас к вашему щекастому лицу, родимая, и мадам сижу! Сказал бы вам точнее, но язык отвалится.
– Вход на Майдан можно закрывать, – осмелел я и ретировался, чтобы не получить помидорой в глаз. Конечно же, лишний раз убедился, что работа журналиста и опасна, и трудна. Тем не менее, не отказался от поиска рекламных шедевров. Не густо получилось в этот раз (камуфляжный напор выбил из рабочего ритма), но кое-что записал в талмуд: «Ничего себе доход! Звони, не зевай!», «Треб. Риалезатор», «Болит спина? Иди сюда!», «Продам веслоухого кота бретанца. Дорого», «Точный анализ крови…» Значит, есть и неточный, уважаемые читатели, так что будьте всегда, везде и во всем готовыми ко всякого рода неожиданностям. И когда один из вас позвонил мне и сказал: «Вам, вижю, все известно за «Привоз», интересно знать чей он теперь легитомацийно» (слово-то какое!), то ответил, подчеркивая скромность своей особы: «Об этом на «Привозе» не говорят, об этом только думают те, кого это беспокоит. Шо до меня, то нет. Важно, шо там можно поторговаться. Просто так, для души».
