Продолжим тему
Так упала карта, шо очередной мой творческий вояж в непоколебимое никакими там тебе кризисами «Чрево Одессы» случился во Всемирный день блондинок. Потому и обратил свой подчеркнуто скромный, но любопытственный взор на двух длинноногих (шо твои ходули) намакияженных беловолосых созданий, неожиданно столкнувшихся на лестнице у подземного перехода, которую облюбовали торговцы рассадой помидоры, огурца, перца, баклажана, сельдерея, петрушки, кабачка и иных ингредиентов семейства овощных. Та, что повыше, худощекая с быстро бегающими серыми глазами под узенькими полосками бровей в ощип, окинула цепким взглядом полноватую фигуру подруги с пышной копной на большой крутолобой голове и с наигранным удивлением вопросила:
– Боже мой, шо это за причес? Полный гец. Обалдела! А кругом цены – глядишь на них и жрать не хочется.
Крутолобая, довольная сим удивлением, спросила:
– Ну, шо, как у вас?
Сероглазая, с жеманным пренебрегом потрогав волосы подруги кончиком указательного пальца, ответила:
– А у нас как и у вас.
– Так ты теперь кудой?
– Я тудой.
– А я сюдой.
– Ну, давай после сюдой-тудой схлестанемся.
После имитационного чмока в щечку подружки разметнулись в разные стороны, а я, записав их бесхитростный диалог, окунулся в зеленое море рассады. Как угадать, шоб моя помидора не завьяла, а затем и не усохла, как было в прошлом году?
Рассада еще не привядшая, зеленая, побрызганная водичкой. Продавцы зазывают наперебой:
– Берите нашу. Лучше не найдете.
– Не стесняйтесь, на десяток поход у благотворительность – любую рассадину.
Цена – полторы гривны штука. Читаю на клочках картона, бумаги, на фанерках то четко выведенные фломастером, то нацарапанные карандашом, то набранные на компьютере названия (орфография оригиналов): примадона, микада розовая, новичек, пирсет, воловое серце, Союз, меркурий, ляна, волгоградка, де Барго, корнишока, Подарок, Молдова, кубинка, глория, Катюша, Персей… И вдруг – президент… Стоп-машина!
– За шо ваш глава огорода? – вопрошаю одетого в серый пиджачок, потертые джинсы и растоптанные кроссовки ежисто-бровастого старичка, пребывавшего в мрачном настрое – товар не шел…
Окинув меня строгим взглядом, «рассадник» спросил:
– Брать будешь али просто так?
– Ну, раз недоверием потчуешь, по гривне тридцать за каждого президента дам. Сойдет?
– Сойдет, – сказал старик, махнув костлявой рукой. – Я не фармазонщик.
И я, вдохновленный удачной сделкой, в надежде, что помидорный президент мне лажу не подстроит, продолжил свой променад по кричащему, гудящему, ворчащему, визжащему, стучащему, урчащему, стонущему «Чреву Одессы», лишний раз убеждаясь в том, что в нем разноязычного смачного мата больше, чем добротных, высококачественных товаров. И всюду, от рассады, саженцев деревьев, лотков с семенами, продуктоточек до одеждообувных, смердящих клеевосмазочным «озоном» бутиков и посудных импровизированных лавок, сладкоприторного рыбьего царства, под этот мат и беззлобные подначки пробивается искрометная изобразительность одесситов. Возле стеклопосуды, отблескивающей на солнце, – оживленный торг.
– Сколько твой кувшинографинчик вмещает?
– Два литро. Но хароший бармен и три наляет.
Возле горы из бусинок аппетитной темнорозовой редиски очередь. Мужчина в короткорукавной желтой рубашке с пестрым галстуком, в брюках, схожих на подштанники цвета промокашки, которые носил сосед Андрея Вознесенского, воспетый им в стихе, в голубых штиблетах на босу ногу становится за полной женщиной, пытающейся пощупать редиску. Она, распрямившись, окинула презрительным взглядом щеголя и не сказала, а прокричала:
– Ты че ззаду пристраиваешься?! Мой туфис сбондить хочется?
А щеголь, не растерявшись, отрезал:
– Не боись! Я не грузин, не армянин, я затурканный болгарин. Это я только выгляжу на итальяно. А с тобой даже редиску на одном гектаре рвать не стану. Чао! – и ушел эдакой независимой, вальяжной, полуаристократической скользкой походкой.
Вслед жертва его тирады выпалила:
– Ты шо гонишь, зяма разноцветовая. Иди сыграй в национальную лотерею. Там не дурят!
А из очереди:
– Мама ржет с него!
Так вот мои мысленные «привозовские» визави и пополняли записи в блокноте, а иногда я и сам вступал в тары-бары-растабары с продавцами, делая умный вид, шо мне есть о чем для вас сказать.
Шустрая, черноглазая с цыганистой озорной улыбкой и большими клипсами на маленьких ушах молодуха бросает на весы огурцы. Вижу, не довешивает.
– А если я перевешу?
– Так там же чуть-чуть.
– Мне надо без чуть-чуть, а то, за шо плачу. Считай точно.
– Я шо тебе, ноблевская лауреатка с арифметики?
Подошедшее толстое, сопящее существо со взглядом: я вас ненавижу, спрашивает:
– Лара, шо он тебе хочешь? Шо- то где-то упало?
– Та ничо. Ему мешает сбирать урожай весна, лето и осень…
Вот так! Это при том, что я уже многие годы веду в «Одесских известиях» раздел «Во саду ли в огороде». Действительно, в Одессе таки да – можно умереть со смеху. Ведь тебя без всяких там тебе церемониев обзовут тем, кем или чем захотят обозвать по настроению. Тем более, на «Привозе», где собирается прямо-таки столпотворение искрометных умов.
Когда я спросил у вырядившейся в белый халат и розовую панаму перекупщицу, почему такие дорогие молоко, творог и сметана, она отрезала:
– Спроси доллар, нахрена он вырос?
– А при чем тут доллар?
– Спроси тогда у коровы, она промычит и про бензин, и про тарифы, и шо ты большой-пребольшой чудак.
– При чем тут чудак?
– А только чудаки имеют глупые вопросы. Экватор через Одесу еще не пролег.
В таких случаях лучше намылить ноги, шо я и сделал, извлекши урок. И уже не спрашивал, чтобы не выглядеть чудаком перед лоточницей с вывеской: «натуральный кофе», а где продают ненатуральный? Или у хозяйки наливайки, написавшей: «честный литр», – о том, кто и где может предложить мне нечестный. Раньше я знал, что есть сложносочиненные предложения, а «привозовская» торгграмматика поведала, шо существуют еще и сложносочиненные блюда из импортных продуктов. Типа легольт Флорине гремислит декоста чемпион. Если бы наши отечественные блюда знали, какой навар имеется от сложносочиненных импортных, то они бы даже в холодильнике от стыда за свою дешевизну протухали.
Вот такие интересовалки в тон зашифрованной телемилитрямдии дарил мне «Привоз», где я узнавал, шо как лучше, шо как хуже, шо ни туды да ни сюды и не поможет сбить цену. Как говорится, война-войной, а жрать нада хоть и не все, шо твой желудок хочет и по распорядку.
Купил золотистый лимон (он сполз по гривневой лестнице вниз с 45 грн за кг до 20) и слышу от дежурно улыбчивого грузина:
– Если шо, захады, козаче, генацвали.
Такая украинорусскогрузинская лексикосмесь обрадовала, как и разговор двух покладистых мужчин в одинаковых серо-черных рабочих спецовках и длиннокозырчатых джинсовых кепках.
– Слушай, Сева, ты шо тут без башлей шляешься?
– Не надо меня иметь за идиота. Шо, у меня на морде так написано.
– Ты как тот Ицык, шо мама просила шею вимыть, а то скоро гости будуть. А он ей – а как гости не будуть, шо я, как дурак буду ходить с вимитой шея?
Сева, усмехнувшись, спрашивает:
– А у тебя шо, башли карман раздувают?
– О, коллега. Я даже на платные ликарства копья нет, а на бесплатные не хватает здоровья.
– Да, у нас медицина отличная, пока не заболеешь, – с тяжелым вздохом произнес Сева. У него зазвонил старенький мобильник. Выслушав кого-то, он соврал с наигранным недовольством:
– А мы уже на середине шоб подъехать.
– Опять врешь, – упрекнул Севу коллега и надвинул ему кепку на хитроватые глаза.
– Тактика, дытыно. Кто не знает правды – пусть и не знает.
Вдруг перед друзьями предстала томно-жеманная, напомаженная, чисто одесского покроя глазастая барышня в фетровой широкополой шляпе с синей лентой и темно-красной розой, в длинном, до пола, черном вязаном платье и… резиновых калошах. Ну, прямо-таки послание начала прошлого века, еще сохранившее женскую привлекательность и кокетство. Глядя на это «ретро», я невольно вспомнил строки Багрицкого:
Ах у Инбер, ах у Инбер,
Что за шея, что за лоб.
Все глядел бы, все глядел бы,
Все глядел бы на неё б.
– Сева, Додя! Как я вас давно не виделись. Вы так на люди и не выбились. Шо ж поделаешь, я только могу повздыхать вам у помочь.
– Не здыхай, Мила, живи, а нам пора, – пробасил Сеня, и оба удалились от разочарованной Милы. А я мысленно пожелал друзьям в рабспецовках: «Пусть деньги, сбившись в птичью стаю, летят к вам, словно ураган. Пусть окружают, нападают и лезут с наглостью в карман».
Покорнейше прошу Вашего соизволения, уважаемые читатели, предложить Вашему вниманию еще несколько «привозовских» подглядываний и подслушиваний, о всесветлых радостях и дьявольских нелепостях нашего бытия, которые подняли мне настроение, и, надеюсь, поднимут и Вам.
Поистине был прав один мудрый грек много веков назад осененно изрекший: Vox popule – vox dei!, что означает: глас народа – глас Божий! Иди знай, шо у него в мозге.
– Ну, шо, как тебе тарифы июньские?
– Шо-шо?
– Ну, газ, свет, тепло и т.д. и т.п., оплата?
– Все это слишком хорошо, шоб быть правдой.
– Слушай, ну ты прямо пиф-паф у яблочко. Не то, шо наш слепоглухонемой электорат, мать бы его в рай, тюля картофельная.
А вот еще один перекидон мнениями.
– И как она, житуха-то, Сергунек?
– Не говори. Один скрежет зубовный и плач душевный.
К молодому человеку с победно-петушиным видом, видимо удачно провернувшему какую-то выгодную сделку, подчапывает такая себе фурло-фуфырочка, явно на подпитии, и напевает:
Какая пьянка без гитары,
Какой без топки паровоз.
Я буду жертвою базара
Доколе есть иметь «Привоз».
«Петушок», приголубив голенастую солистку, с философским видом изрек явно у кого-то вычитанное: «Человек приходит на землю и под звезды, чтобы навеки оставить свой след». Я невольно вспомнил, сколько филологов, историков, философов, архитекторов, экономистов ушло на разные базары и базарчики, километры в поиске хлеба насущного, отложив свое истинное призвание на потом.
Солистка, свершив суровый сдвиг густых бровей, – отрезала:
– Ты меня не зачехляй в сложности.
– Котенок, лапочка, кыцуня, хомушка, а ты не тормози мой интеллект, шо даром мне не дали. Я хоть и все знал, за зачеты тоже платил.
Лапочка, не меняя выражения лица, ответствовала «петушку» на рідній мові:
– Туточки тобі, Боню, базар, а не кафедра. І я щиро бажаю тобі кохання на полу з усіма пестощами так, шоб аж до затертих колін.
И ушла спокойной походкой морячки. Я хотел разведать, какой вуз оканчивал Боня, но он дрызнул с места в галоп за безмерно щедрым на пожелания своим котенком.
У навесов с вялеными карасями, красноперками, бычками, лещами и другой плавающей братией отоварившийся высокий мужчина, выставивший всем напоказ толстенную золотую цепь на короткой жилистой шее (знай наших!), кричит в тилифончик, дружащий с дороговизной, заглушая ближний говор:
– Я должен обо всем этом бегать и заботиться? Меня с утра уже раздели! Да я сам себе собой не совладаю! Тут столько рядов, я тебе не зайду!
Пауза. И снова крик золотоцепоносца:
– Ну шо, секрет незасекреченный? Бочке негде стать? Залезь в бочку и сиди. Я вас надыбаю!
Чего только не надыбаешь на «Привозе». И если кто мне скажет, шо там нет ничего особенного, интересного, я отвечу только так: «Ты шо, бахнулся?» Где еще услышишь такое: «Мы вас любим со всей душевной дружбой». Или: «Ты шо, умный? Умные знаешь где? В Верховной Раде. Там только таких собирают». А где еще, как не в «Чреве Одессы» к вам обратятся, нахваливая свой товар: «Будьте очаровательны…». И после этого, даже если ты окажешься голым, босым и неподпоясанным после спекулянтской обдираловки, тебе будет казаться, что все у нас хорошо и даже чуточку таки да прекрасно.
Ну, и как всегда, мне удалось лицезреть и записать неповторимые «привозовские» чудорасные зазывалки и рекламодалки: «Замеры. Обрезание по заказу», «Дерзкие, доступные смортфоны аж из Китая», «Зашли увидели переели», «Посыпь голову сахаром если хочешь, шоб он стал дешевше», «Канцкораллы». Не забыта в «Чреве Одессы» и Европа: «Одяг на вагу для всієї родини (із Австрії). Так что голыми не будем. Глядишь, и обувь начнут реализовывать «на вагу». На «Привозе» возможно и невозможное!
Возвращался домой знакомым маршрутом – мимо стула, цену за посидеть на котором еще не повысили – 50 коп. (вот только время посидеть не указано); возле дерева, на подкормку коему просили пожертвования; около торговки рачками с грозным объявлением: «Справки не даю. Надоели!»; через жэдэвокзал и на 10-й троллейбус. В нем (радость то какенная!) объявление: «Уступи место чужой бабушке и кто-то уступит твоей». Я последнее время вынужден ходить с палочкой, но мне никто место не уступил, видимо, потому что в объявлении речь шла только о бабушках. Но с меня «корона» не упала. После троллейбусостояния я взобрался пехом на девятый этаж (лифт скоро месяц как не работает, а плату требуют), но это не отбило охоты продолжать похождения на «Привоз», где жизнь есть жизнью таковой, какая она есть на самом деле.
