Поистине прав был тот, кто однажды изрек: мир тесен. Недавно пришлось побывать в краю галичанском. Иду по гудящему воскресному базару и слышу: «Подходы, народ, свой огород, палавина сахар, палавина мьёд!» Спрашиваю у веселоглазого, бойкого зазывалы в гуцульской, разукрашенной яркими узорами, безрукавке и поношеной шляпе с фазаньим пером: «Откуда у пана такой узбекский речитатив?» Он расплылся в белозубой улыбке и ответствовал: «Был в Одессе, на «Привозе» услышал. Скажи, файно ж». И я невольно вспомнил ташкентскосамаркандскобухарский квартал в «Чреве Одессы», о котором не раз писал в своих приглашениях почаще ходить на «Привоз». И после возвращения в родной город начал свое первое посещение его непревзойденного рынка с неспешного променада именно по этому кварталу. Оживленной торговли, как у наваристой картошки, белокачанной капусты, розовых помидор, свежей зелени, разнокрасочных яблок, желто-зеленоватых груш, нет. Лица сынов солнечного Узбекистана хмурые. Лишь тот, что помоложе скорее назойливо, чем настойчиво, рекламирует свой товар. Кишмыш, курага, чернослив бес дима, фисташки, грецкие орехи, разные пряности многим теперь не по карману – цены кусаются. Кстати, такие же они и во Львове, Ужгороде, Трускавце. Единственная разница лишь в том, что там я не встретил ни одного узбека, торгующего этой вкуснятиной, как и грузина, промышляющего шаурмой. Зато здесь, в «Чреве Одессы» посланцев Средней Азии, Кавказских гор, Молдвы, Африки и Ближнего Востока, иных регионов, не только в летнюю пору и в осеннюю, предостаточно. Они, в основном, продают, а наш брат – коренной, так сказать, абориген – покупает.
Присматриваюсь и прицениваюсь к винограду, кажется, вобравшего в себя всю ласковую теплоту летнего солнца. Спрашиваю у средних лет узбека с бегающими глазами-сливами:
– Можно бубочку попробовать?
– Ичто такой бубочка?
– Ну, виноградинка, всего одна ягодка.
– Слюшай, если все будут по одна бубочка пробу делал, ичто мне останется? Линяй отсюдой.
Логика – узбецкожелезная с одесским закидоном. Хмыкнув, иду дальше и тут же останавливаюсь возле мужчины в длиннополом коричневом плаще и кожаном картузе, бросившего в сердцах кравчучку чуть ли не мне под ноги. Он спешно начал ощупывать карманы плаща, брюк, пиджака, что-то бормоча себе под длинный нос. Хлопнув ладонью по лбу, скорее крикнул чем сказал, рядом стоявшей по-вороньему насупившейся женщине.
– Я возвращаюсь! Деньги забыл.
– Бегом. Я дома тебе клизму вставлю, кишкомот.
Он схватил кравчучку и рванул с места в галоп с криком:
– Я кругом-бегом.
А я искренне посочувствовал забывахе. Ну, ладно уж забыл кран закрыть, утюг выключить, вместо сахара бухнул в чай соли, не в тот трамвай сел, разноцветные носки надел, ширинку не застегнул… А коль уж идя на базар забываешь взять деньги, то это серьезный звоночек из финала неповторимой оперы, которая называется – жизнь. Посочувствовал и вспомнил о новобранце-буряте, который стоял на посту дневальным и, увидев вошедшего в казарму офицера с тремя большими звездочками на погонах в два просвета, забыл как называется его воинское звание. Забыл, но не растерялся и, проорав «Смирно!», доложил: «Товариша три майора, я тута на посту!».
Тут, на «Привозе», возникает много поводов спонтанно вспомнить о прошлом и оценить наше сегодня, исходя из глубокомысленных выводов, услышанных в разношерстной торгующепокупающей и любопытнозеваковой толпе. Такой себе вольный интеллектуальный заманухис.
Молодая, глазастая женщина, не по погоде облачившаяся в одежды светлых тонов и белые полусапожки, вышитые бисером, с видом – мне наплевать на все и мне все безразличны, – кричит в мобилку: «Roma locuta cansa finita!» (это, как я понял, в переводе означает: Рим построен, дело окончено).
Что ей ответили, я не слышал, но, когда глазастая внепогодница категорично, с хрипотцой в голосе потребовала расчета по долгам, то догадался, что главным предметом взрывного монолога стали деньги. А деньги – это, как сказала интеллигентного вида старушка с потрепанным рюкзаком за сгорбленной спиной, не что иное, как зло! Ведь зайдешь, говорит, в магазин поглядишь на реформаторско и дикокапиталистические цены, и зла этого как раз то у тебя и не хватает. Абсолютненько верненько сказано! Именно это металлобумажное зло и штормит наше житейское море, по которому не всем плывется безмятежно.
Молодой пижонистый человек, явно одесского происхождения (ну, кто еще выйдет на «Привоз» в пасмурный ноябрьский день в легком коричневом вельветовом лапсердаке, наброшенном на голые плечи, серых брюках в полосочку, свисающих на кожаные комнатные тапки, надетые на босую ногу?), кого-то отчитывает по мобильной связи:
– Не трамбуй мне психику! Я шо непонятку болтаю? Еще раз клинчую: мне нада женщина, шо дружит из мозгами, а не из деньгами! Все, завязано с лажей! Я ливеруюсь!
И в это время в «пижона» врезается тачка-коферазвозка с отлетевшим колесом. Он падает, матерясь, вскакивает и кричит растерявшейся краснощекой коферазвозчице, пытавшейся удержать накренившуюся тачку с жизнеспасительным для нее товаром. Поднявшая колесо дородная, в пыжиковой шапке брежневской эпохи, женщина прогундела:
– И тут авария, и там авария – трамвай у машину гакнул. Шофера увезли, откатался бедолага.
Услышав это, я вспомнил старушку, которая, увидев похоронную процессию, спросила:
– Кого хоронют?
– Милиционера, бабуль.
Любопытствующая долгожителька, перекрестясь, резюмировала:
– Царствие небесное. Отшвиштался голубчик.
Между прочим, аварийные ситуации всякой категорийности для Одессы – явление никак не из ряда вон выходящих. Еще более ста лет назад газета «Одесские новости» извещала читателей о том, что «Ввиду несчастий с людьми от быстрой езды на автомобилях (а сколько их-то было в мае 1908 г.? – авт.), начинающих принимать в Одессе широкие размеры, г. градоначальник И.Н. Толмачев решил снестись с Одесским аэроклубом о выработке правил для езды на автомобилях, которые должны быть санкционированы городским управлением». И тут же сообщается: «Вчера около 4 ч. дня быстро мчавшийся по Дерибасовской ул. автомобиль-карета № 53, принадлежавший г. Фальц-Фейну, налетел на одинокого извозчика № 1622
Ф. Поднаск. Сила столкновения была очень велика. Большое зеркальное стекло кареты, разбившись в дребезги, осыпало мелкими осколками голову лошади извозчика, которая с окровавленной головой и выбитым глазом упала на мостовую. Автомобиль был задержан в Красном переулке. Составлен протокол. Через ½ часа на том же месте автомобиль «Itala» насмерть задавил дорогую породистую собаку».
Вот вам и связь времен. Многое совпадает тютелька в тютельку.
Когда я услышал в молочном павильоне возмущение животастого и вислощекого мужика тем, что якобы подсунутое ему заграничное масло хуже нашего, отечественного и неопальмованного маргарина, хотел успокоить его тем, что, опять-таки более ста лет тому назад «Одесские новости» предупреждали читателей: «В последнее время в Одессе сильно развивается фальсификация масла!». Так что будьте спокойны, господа, бывая на «Привозе», когда теперешнее писнесжулье втюривает вам барахло за большие деньги, выдавая его за шик-модерн. Оно, изобретая новые приемы получения навара, приумножает не что иное, как давнишние традиции. Подтверждая и сегодня точный мудрый вывод мудрого одесского градоначальника генерал-майора Аполлона Григорьевича Григорьева, сделанный еще в 1907 году: «Есть только две мировые партии: сытые и голодные». О нем я вспоминал, глядя на тех, кто сосредоточенно пересчитывал гривневые однушки, двушки, пятушки, незвонкую мелочь и на тех, кто лапсовал пачки одно и двусотенных, пятисоток. Но, как говорят: «De gustibus non est Zispatandum» – о вкусах не спорят…
В этом убеждался, шествуя по «Привозу» с выходом на прилегающие к нему улицы и слушая переговоры, переклички, перемолвки, переброски репликами, однословами, всякого рода замечаниями, пожеланиями и советами.
Дородная, чем-то похожая на переодетого в женское шутника Филимонова, дама резко останавливается, раскрывает клеенчатую объемную сумку и начинает пересматривать помидору. Не то для себя, не то, чтобы ее слышал весь базар, глаголит громче-громкого:
– Боже ж ты мой, кишмар какой! Шо ж она втулила, вы только погляди – полугнилье ж. Как же я прогавила.
Застегивает сумку и обратным курсом направляется к втюривальщице «полугнилья», обозвав ее фармазонщицей.
На «пятачке», обозначившемся между забором, отгораживающим от улицы границу собственно «Привоза» трамвайными рельсами и зданием автовокзала, бал правит не просто вам парковщик, а инструктор-парковщик, о чем извещает броская надпись на его желтой куртке-безрукавке. Такого брэнда ранее не встречал и расценил его как признак нашего поступательного приближения к Европе, хотя матерился паркоинструктор смачно на исконно русском. А в чем-то мы сытую и самонадеянную Европу и обгоняем в плане прогресса. Что папа Карло имел в своей итальянской каморке? Только единственный стул и безногий стол. А возле «Привоза» яркая объява на фасаде здания извещает: «Окна и двери от папы Карло». Тут все понятственно, а вот на билбордах прямо-таки одни рекбусы: «Наши кандидаты без переплаты», «Горячее размещение». Как и на объявлениях, наклеенных на столбах, на стенах, на заборах: «Наша миссия – снизить комиссию», «Требуются продавцы для распродажи», «Туалет объединенный – 4 грн», «Расставайтесь с деньгами уверено, раскошеливайся издесь!». А как Вам, уважаемые читатели, такое изобретение торговозакупочной филологии: «Водкоконякопивной безлимит» – это, как я понял, пей что угодно и сколько угодно, только «раскошеливайся издэсь».
Пожилой грузин в надвинутом на кустистые брови картузе-аэродроме еще с родословной советских времен предлагает глинтвейн – горячее вино. Но меня отвлекает бегущий вприпрыжку черномазый цыганенок, кричащий: «Кукуруза – самолет, сама залетает в рот!». Рядом проходившая, настроенная на приближение холодов женщина в пропахшем нафталином коричневом пальто и стоптанных сапогах подозвала цыганенка.
– Давай твою пшонку, а то жру одну мармишель. Дожилася ёпэрэсэтэ до канцура.
Посочувствовал молча бедолашной, для которой самый цимес – мармишель, и подумал о том, что оно вопще-то как бы и возможно ей помочь, если даже как бы и нет, но у каждого из нас свои проблемы. Это подтверждает услышанное и олицезренное мною в мясном и молочном корпусах, у развалов бэушного электрокухонносантехобувноодежного ширпотребу и в других привозовских «горячих точках».
Из дверей свино-говяжего клондайка вываливается тучное тело, эдак кэгэ на сто пятьдесят, увенчанное краснощекой мордой и бурчит:
– Я, конечно, очень дико извиняюсь, но скажите мне такой вопрос: откуда эти цены, господа? На мой интеллект нужен иной комплект. Гуд бай, ауфитерзейн, лари видэри, до побачення, господа рубщики и перекупщики, не нада делать нам вырванные годы.
Судя по лари видэри, я определил, что расстроенный толстяк скорее всего молдаванин и склонен считать, что во всем, везде и всегда существует только два мнения: мое и ошибочное. Вот так вот, ёкер на бабай, и бывает, когда этого самого деньгозла не хватает.
Покупая расхваленную бойкой хозяйкой морковку-карательку, слышу:
– Фима, шо мы такой как будто злой? Все устаканится.
– Я рожден с агрессией в сердце.
– Только б ты один, счас все с агрессией, – вставляет свой «пятак» озабоченная хозяйка карательки. А я пополняю записи в блокноте, которых набралось уже немало.
***
– Здорово, симпатия нарасхват. Где сегодня тучка ночевала?
Получает легкую, с намеком на что-то интимное, пощечину.
– Как я счастлив, что нет мне покоя. Петруха привет передавал.
– Мог бы передать шо-то существенное.
– Та он же с удавкой на шее на свет явился, пусть ему легко икнется.
– И отрыгнется. Когда ему нада так да, а когда мне – нет, шоб он здох и нихто не жалел.
***
Из киоска, торгующего дисками, доносится блатнячок:
Мне мама говорила
не ешь с ножа,
А я не послушал ее, а жаль.
Продавец прерывает песню и кричит, прижав к уху «мобилку»:
– Я шо то не понял, где ты есть, тебя ищут трюмить. Шо-шо? Та это ж дурацкая непонятка… Хорошо шо ты доперла, баба с возу ишаку легше! Шо-шо? Не бей по мне ротобомбами и запахни себе ротоокошко! (Пауза). Хватекс, ты заговорила мою всю голову до пят! Тебе ж толковали – усе подвергай осеменению. Забыла?
***
Видимо, давно знакомые молодые женщины после чмоков в щечку, вытягивают из друг друга последние новости.
– А че одна? Где Филипчик?
– У него сондренаж с храпом.
– Ты с Мариной виделись?
– Да, но так шо друг дружку не замечали и ни о чем не потарахтали.
***
– Почем ваш перечный невзрачняк?
– Пятнадцать.
– Шо так дорого?
– Почисть уши, станет дешевле.
***
– Здорово, Степаныч!
– Тебе тож.
– Ну, шо сичас колекционируем? Марку, значок, монету?
– Рецепты на лекарства и чеки с аптеки.
***
– Сколько твой виноград?
– Тридцать гривень!
– Вав, вав, вав!
– Ты че гавкаешь, а еще прилично одетая.
***
– Сына, он всегда и везде успевший.
– Нет, маман, я тебе серьезно говорю.
– А я разве тебе шото говорю. Он мечтал стать стоматологом, а стал стограммологом.
– То есть, ты хочешь сказать, шо он пьет?
– Не то есть, а пьет.
Такие разговоры отражают многое из того, что объединяет и разъединяет конкретных индивидуумов, из которых слагается наше общество, где непризнаваемых при жизни талантов – хоть пруд пруди. Я вспоминал о них в вечерний час, когда смотрел «картинки», представленные ТСН на телеканале 1+1. Львиная доля из них – про убийства, воровство, перестрелки и грабежи, аварии, пожары, изнасилования, махинации, взятки, терроризм, разбой… И под навалом этого негатива захотелось посоветовать и телевизионным «мастерам» эфира почаще ходить на базары и толковать о житье-бытье с народом, не теряющим оптимизма вопреки всем негараздам. Как и разбитной парень в тельняшке, подстриженный под Котовского, видимо, считавший себя украшением «Привоза». Расплывшись в улыбке с беззлобной ехидцей, он обратился к девушке, торговавшей домашними (как было написано на рекламной картинке) яйцами:
– Издрасте Вам, девушка.
– Шо вы к нам имеете?
– А шо вам хотите?
– Нам все есть.
– А как насчет спида?
– Не имеем.
– Ну, тогда будете иметь. Почем ваши яйца?
Такой вот он, привозовский, оптимизм, дающий надежду на то, что несмотря ни на какие тарифы, расценки, обвалы, коррупцию, реформы, костер искрометного юмора не угаснет во веки веков. Ибо, как сказала раздраженная неудачной покупкой дама плетущемуся за ней мужу с опущенной головой:
– Двигайся вперед, ты ж не дерево!
