ИЗ НАСЛЕДИЯ ПРОТОИЕРЕЯ АЛЕКСАНДРА КРАВЧЕНКО
В творчестве Александра Николаевича Кравченко есть сюжеты, которые воспринимаются как-то особенно по-родственному. Потому ли, что пересекаются с собственной биографией? Или выписаны так, как хранятся они в твоей памяти, но сам ты таких слов не нашел. А вот прочел у хорошего автора – и зазвучала память, стряхнув пыль десятилетий.
Помню, как на Одесском областном радио записывался рассказ об отце Алексии, много лет служившем в Рождество-Богородичном св. Михайловском женском монастыре, что в глубинах Болградского района. Этот сюжет неожиданно вернул меня к истокам – на родину, в юность, в 70-е годы, когда колесила я по дорогам Буджакской степи в качестве корреспондента районной газеты. Образно, точно, уважительно говорил Александр Николаевич о людях этого знойного Бессарабского края. Для него это были прихожане в храме и на монастырском дворе, а для меня – герои моих газетных материалов: доярки, пастухи, механизаторы, виноградари… Многонациональное, разнообразное по языку и традициям крестьянство, объединенное православным верованием.
Не так давно посчастливилось мне вновь побывать в обители, на подворье которой я ступала лет тридцать назад. Сегодня многое в монастыре выглядит иначе. «Ажурную ограду» сменила стена, напоминающая ограждение древних монастырей (даже со «сторожевыми» башенками по углам). На подворье выросли современные постройки, проложена новая дорога, хозяйство монастыря даже газифицировано. Венец всех перемен, несомненно, храм, вознесшийся над степью, как огромный корабль (любимое сравнение А.Н. Кравченко). Теперь про монастырь не скажешь, что он открывается внезапно, выныривая из балки. А напротив – далеко в округе видны сияющие серебром купола нового храма. Новое не нарушило, а лишь дополнило многолетнюю привычную жизнь обители. По-прежнему ведется служба в старенькой церкви, зажигаются свечи, источающие особый медовый аромат, все помещения, палисадники, монастырское кладбище, огород… – образец ухоженности, результат ежедневного прилежного послушания здешних обитательниц. В степи так тихо, солнечно, просторно и благостно, что трудно поверить в беспокойность, суетность, жестокость мира, простирающегося немного дальше. Для этого благословенного уголка справедливыми остаются слова незабвенного Александра Николаевича Кравченко (бывавшего здесь и по делам церкви, и в качестве паломника): «...красуется светло тихая пристань в житейском море».
Зинаида МЕЛЬНИК
Есть в пределах теперешней Одесской епархии небольшой женский монастырь. История его не овеяна дымкой столетий, поскольку он молод и дата его основания относится к 1925 году. Образовался он как мужской монастырь и лишь в 1934 году был преобразован в женскую обитель. Находился тогда монастырь в Бессарабии. В 1944 году после прихода советских войск в монастыре оставалось восемь монахинь и один священник. В конце 40-х и начале 50-х годов монастырь благоустраивался. Потом наступило время «слияния» монастырей (ну и словечко изобрели администрирующие чиновники, вроде выравнивания фронта), пришли и в этот монастырь несколько насельниц из закрытых обителей.
Я не пишу летопись. Надеюсь, что когда-либо отыщется новый Нестор трудолюбивый и изложит историю. Моя цель скромнее: прикоснуться к жизни Александровского монастыря, где я бывал и как паломник, и по делам службы.
Расположен он в тиши уединенной, до ближайшего селения около пяти километров, до Одессы – почти двести. Лучше в Рождество-Богородичный св. Михайловский монастырь, так он называется, приезжать в летнее время. Не оттого, что тогда на щедрой земле зреет дивный виноград, колосятся пшеничные поля, плодоносят сады, деревья летом нарядно украшают духовный очаг; а потому, что проехать по грунтовой дороге в ненастную погоду в монастырь можно только на тракторе или телеге. Но если преодолеет путник ненастье и дорогу, вознаграждено будет его упорство; в любое время года монастырь по-своему очарователен.
И все-таки летом лучше. После села Александровки едете вы мимо полей и взгорьев, на полях колос золотом налился, в садах поспели дивные яблоки. Уборочная страда не началась. Редки люди, еще реже пропылит машина. Тишина. Жарко, на небе ни облачка.
Монастырь открывается совершенно неожиданно – он в балке, прикрыт от зимних ветров. В сверкающем летнем южном дне, как мираж, возникает изящная небольшая монастырская церковь. И вот вы уже вступаете за ажурную ограду. Она скорее символична. Все постройки через нее просматриваются. Каменные плиты ведут к церкви и к одноэтажным строениям. В одном из них еще одна церковь. Она вместительнее, чем типовая. Ее также венчает купол. Постройки спускаются под уклон и завершаются хозяйственным двором.
Весь монастырь расположен на одном гектаре земли. К монастырю примыкает небольшое свое кладбище. В одноэтажных домиках кельи насельниц. Эти строения вытянулись на холме по склону. Есть колодец, освещения электрического не было. Монастырь небогатый, но ухоженный и чистый, как все женские монастыри. Во дворе встречаются матушки, низко кланяются и спешат по своим делам. У каждой свое послушание, неукоснительно соблюдаемое.
Матушка игумения (а тогда игуменией была Алевтина, болгарка по национальности, одна из первых насельниц монастыря) всегда при деле и первая показывает пример: она и печь сама сложит, и стенку кирпичную выложит, и с хозяйством управится, несмотря на то. что «слияние» увеличило число насельниц до сорока. Среди них много престарелых и немощных. Но не богадельня монастырь и не дом престарелых, а родник, питающий окрестных жителей живой водой ежедневных богослужений и немудреных, но искренних проповедей монастырских священников.
На службу паломники приходят загодя. Располагаются в монастырском дворе или около монастырской ограды, а желающие могут быть в церкви, благо она всегда открыта. Все пришедшие в живописных национальных одеждах. Здесь и болгары, и молдаване, и гагаузы, и украинцы. Не все знают русский язык, но есть доброхоты-переводчики. Они помогут. Вот пример интернационального братства духа.
Вечерняя служба начинается рано, служится уставно. Иеродиакон возгласил тенорком «восстаните», и сидящие группками на деревянном церковном полу паломники и паломницы встают и истово крестятся. За диаконом службу продолжает архимандрит Алексий, много лет служащий в монастыре, уже совсем седыми стали его длинные волнистые волосы и борода. Сам он прост, уютен и торжественен во время службы. Его тенор поднимается вместе с ладаном к куполу небольшого зимнего храма. Служит он по церковно-славянски, некоторые возгласы говорит по молдавски и гагаузски: тогда прихожане совсем довольны. В конце службы – обязательно проповедь. Батюшка на амвоне, рядом с ним доброхот-переводчик. И переводит он, преисполненный важности, самозабвенно с русского на молдавский и на гагаузский, и чувствуется, что импровизирует на ходу.
После службы никто не расходится, все принесли с собой немудреную снедь, да и в монастырской трапезной накормят (с молитвой и еда вкуснее), а то и на лужайке при лунном свете располагаются. После трапезы монашествующие и большинство паломников слушают вечернее правило. В церкви полумрак, кое-где теплятся свечи, лампады бросают мягкий полусвет различных цветов: красный, желтоватый, розовый, зеленый, нимбы святых золотом высвечивают. Все лица молящихся сосредоточены и умиротворены, кто устал, так и присел по-восточному на пол храма, – на нем коврики и дорожки, богомольцами пожертвованные, домом пахнут, да и сам храм весь домашний, образа в полотенцах-рушниках вышитых, вокруг пахнет полевыми цветами, чуть сладковатый запах ладана, неповторимый аромат свечи медком, воском попахивает, голос чтицы напевно убаюкивает, думается легко, и разговор с Богом продолжается.
Окончилось правило… Все направляются на отдых – монашествующие по кельям, некоторые паломники располагаются в церкви, большинство устраиваются поудобнее в отведенных комнатах, а любители звездного летнего неба прямо под ним, на траве. Тихо и безмятежно, даже собачьего лая не слышно: не на кого лаять. Еще горит свеча в келье отца Алексия: это он дочитывает священническое правило или к проповеди за завтрашней литургией готовится. Наконец все свечи погасли. Луна заливает серебром кресты на куполах, крыши келий и бело-голубые стены монастырских зданий, серебрит листья на тополях и акациях. Плодовый сад и виноградник залит лунным светом. На хозяйственном дворе нет-нет да и всхрапнут две монастырские лошади. Оглобли телеги подняты вверх, и упряжь с медными бляхами высверкивает, переваливается из тележного кузовка, – забыли, что ли. С хозяйственного двора мимо символической ограды в виде двух жердей, и то открытых, выходишь в высокую, пахучую, звенящую от цикад траву. Дурман сладостный, сказочное очарование, будто застыли века, нет в мире войн, насилия, злобы. Очарованное место дополняет близкое-близкое небо, какое бывает на юге, с мириадами звезд, оно спустилось к земле, и отразились звезды в застывшем недалеком озерце, иногда сонная рыба всплеснет на воде да лишь неугомонные лягушки квакают. Цикады заливаются, и светлячки путь свой показывают, не боятся, что в ладони очутятся. Так и хочется унести с собой и частичку разлитого лунного света, и дурман травы, и терпкий запах близких виноградников, и всю эту «внемлющую Богу», замершую в ночи обитель.
Вначале, когда я проходил мимо телеги с задранными оглоблями, пахучей травы, мимо сказочных в лунном свете монастырских строений, мне явно представилось, что это декорация из какого-то далекого далека, и попал я случайно на театральную сцену. Было интересно, и даже дух захватывало: чувствовать себя живым единственным персонажем в других веках. Побыв дольше, вдруг понял, что, наоборот, – из городской лицедействующей жизни, с ее подчас неестественностью и лицемерием, я пришел в настоящий живой мир, в котором и был единственным актером, а вокруг лилась настоящая жизнь.
Летние ночи коротки, утренние предрассветные минуты тем более. Умолкли цикады, сменили их первые редкие певуньи-птицы, вскоре зазвенел птичий базар, встало доброе, щедрое солнце, своими лучами сменившее лунное очарование, подчеркнувшее воскресение, восстание от краткого ночного забвения. Раздался первый, за ним второй, третий звон колокола, созывающий всех в храм к литургии. Отец Алексий уже в алтаре. После службы, проповеди и молебна все степенно подходят ко кресту. В храме остается еще один иеромонах, он будет служить молебны, панихиды. Это человек интересной судьбы: он прошел фронт, был ранен, остался без дома, родных разбросало, он принял монашество и сроднился с монастырем. Простодушный, откровенный человек, совершенно безыскусный.
Сейчас, по происшествии многих лет, когда острее поднимаются в печати различные вопросы, волнующие наше общество, видны огрехи многих отношений между людьми. В монастыре, с самого изначала не решая и не ставя задач по «усилению и искоренению, расширению и поднятию на должный уровень», многие вопросы «проводились», как теперь говорят, в жизнь, потому что это и было монастырской жизнью. Милосердие, странноприимничество, дружелюбие, искреннее общение людей разных национальностей стали нормой повседневной жизни. Просто протекала тихая, обыденная для монастыря деятельность. Почему-то монастырь лишили двух или трех гектаров, на которых насельницы взрастили виноград, разбили огород. Ничейный виноградник захирел, огороды заросли бурьяном…
Потом правление колхоза просило снова взять виноградники и бывшие огороды в аренду, но они за два десятилетия стали настолько неухоженными, что в монастыре подумали-подумали и отказались (да и аренда была доперестроечной, условия, мягко говоря, невыгодные).
Возвращаясь к понятиям братолюбия и милосердия, которые проповедывал и проповедует монастырь, хочется остановиться, говоря высокими словами, на факте интернациональной дружбы. Монастырь воспитывает среди болгар, гагаузов, молдаван, русских, украинцев чувство солидарности, взаимопонимания и братства. О каких межнациональных трениях могла идти речь под монастырским куполом? Могут возразить, что число людей, посещающих монастырь, невелико по сравнению с теми, кто его не посещает, а следовательно, и влияние его небольшое, но каждый посещающий монастырь делится с окружающими его людьми, теми добрыми всечеловеческими истинами, которые он выносит от краткого пребывания в монастыре.
В последнее время большой интерес проявляется к «запечатанной прежде книге» – церковной деятельности, может, это даже стало модным. Приходит как-то ко мне аспирантка одного из институтов, пишет работу на тему истории Русской Православной Церкви. Один из вопросов, который она пыталась выяснить: какими были трудовые коммуны в 20-е годы, объединенные под эгидой церкви.
Не знаю я таковых, а вот то, что Александровский монастырь такая коммуна, уверен.
Еще маленькая черточка из монастырского богослужения: в церкви стоят все рядами, впереди люди преклонного возраста, и когда заходит вперед во время богослужения молодая женщина или девушка, то целует всему ряду руки, а то и во второй ряд заглянет. А руки у всех натруженные, загорелые, покоятся сложенные степенно на животе: этим рукам и почтение соответствующее.
После трапезы, если это не праздничный день, продолжается размеренная монастырская жизнь, собраны тыквы и желтеют, сложенные рядом около монастырской ограды, в воздухе носится пряный запах томатной пасты, которая готовится на особых жаровнях, где рдеют помидоры. Отдав свой особый аромат, они и будут зимой служить приправой. Индюшки с петухами вышагивают на хозяйственном дворе. Матушки пояснили, что хотя они не едят мясного, этой живностью потом будут угощаться добровольные помощники-строители.
Все насельницы заняты посильным послушанием. Одна из них, улучив минутку, подошла к нам и пожаловалась шепотом, что ей не разрешают играть на балалайке. Мы были в недоумении: матушка и балалайка! «Как вы это представляете?» – спросили мы. «Так я хочу играть если не на балалайке, так на гармонике что-либо из духовных песнопений. У меня неплохо получается, и мотив сама подбираю, но вот матушка игумения все равно смущается и не разрешает мне этого делать». «Играйте на фисгармонии, это более подходящий инструмент для духовных песнопений», – посоветовали мы. «Да, но фисгармонию в поле не возьмешь, а у меня душа просит, и звуки внезапно слышу», – продолжала матушка и неслышно отошла. Не потеряли ли мы музыкально одаренного человека, подумалось нам, и мы осторожно посоветовали матушке игумении не зарывать в землю талант музыкальной натуры. Не знаю, как сложилась дальнейшая ее судьба.
В монастыре в то время доживала свой век еще одна интересная женщина, звали ее матушка Ксения Горячковская. Объездила она, кажется, весь свет, последнее время жила в Бейруте, оттуда, приняв монашество, переехала в Россию, ей определен был местожительством Александровский монастырь. Привезла с собой матушка Ксения небольшой капитал и устоявшиеся привычки. Она долгие годы была светской женщиной, владела в совершенстве несколькими европейскими и восточными языками. «Вы знаете, – жаловалась она моей жене, с которой мы как-то молились в монастыре, – здесь все время кормят картофелем, а мне так хочется какой-нибудь каши, хочется вспомнить хорошую кухню».
И она рассказала нам следующую историю: «Попросила я как-то матушку игумению, чтобы она отпустила меня в Одессу, просто до невозможности захотелось пообедать в приличном ресторане. Матушка благословила и выделила мне двадцать рублей на обед. Подрядилась я с заезжим шофером за имевшиеся у меня карманные деньги, – едем, а тут картошку по дороге продают, шофер и говорит: тут картофель недорого, вам все равно мне платить, так давайте вперед. Шофер купил мешок картошки, а когда приехали в город, я забыла, что деньги уже отдала ему, помню, что за двадцать рублей договорились и отдала еще раз, он и спасибо не сказал, взял и уехал. Так в Одессе я и осталась без денег, но разве могла я сказать, что у меня нет денег. Так пришлось мне отказаться от своего желания: отведать хорошей кухни».
А теперь о монастырской кухне. Почему-то запомнились начертанные крестики, которые каждый день заново восстанавливали матушки в солонках, арбузы, которые подавались нарезанными дольками, без корки, много перца и сладкого, и горького, не говоря о чесноке и луке. Все-таки мы были в южном монастыре. И еще один штрих. Электричества в монастыре не было, и на всех переходах, в коридорах и даже у входа висели керосиновые лампы с подкрученными фитилями. Как-то не привелось мне быть в монастыре после того, как в нем заработал собственный движок, следовательно, есть своя мини-электростанция. Теперь, говорят, в монастыре многое изменилось, и даже воду матушки уже не заносят загодя ведрами в баки на чердак, откуда она подавалась в умывальники.
Каждый день возносятся в славной обители Рождество-Богородичной, что возле села Александровки, искренние молитвы о людях, о «мире, всего мира».
Молитвой ежечасной и красуется светло тихая пристань в житейском море.
