МУЗА ДАЛЬНИХ СТРАНСТВИЙ
В начале двадцатых годов К.Г. Паустовский жил в Одессе, на маленькой, продутой ветрами, улочке над морем. С описания этой улицы начинает писатель свою четвертую книгу из «Повести о жизни» – «Время больших ожиданий»: «Я жил тогда в Одессе, в пустом санатории Ландесмана на Черноморской улице». Затем из санатория он перебрался через улицу напротив, сняв в доме № 18 домик бывшей дворницкой в глубине заглохшего сада за оградой, сложенной из обломков приморских скал, в которых отблескивали под солнечными лучами доисторические раковины. В анкете перерегистрации одесских журналистов в апреле 1921 года Паустовский уже указывает этот адрес. Хозяин назвал этот домик «фортом Монте-Кристо», и Паустовский согласился с ним.
Живший здесь до прихода «красных» профессор политэкономии немец Шанттау оставил свою библиотеку, в том числе полное собрание томов энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона. Это было неслыханное богатство.
«С Черноморской улицы открывалось море – великолепное во всякую погоду. Слева внизу были хорошо видны Ланжерон и Карантинная гавань, откуда уходил, изгибаясь, в море, обкатанный штормами, старый мол. Справа – крутые рыжие берега, поросшие лебедой и пыльной марью, шли к Аркадии и Фонтанам, к туманным пляжам, где море часто выбрасывало сорванные с якорей плавучие мины».
Легко предположить, как в глухой мартовский вечер Паустовский открыл 76-й том Брокгауза и Эфрона на 630 странице и начал читать: «Черное море: в древности после колонизации – Pont Euxeinos, что значит гостеприимное море, получило наименование по-новогречески Mauri Thalassa – северное море, а у турок известно под именем Кара-Денгиз…» Мне представляется, как будущий писатель, набросив на плечи старую шинель и ссутулившись, рассматривает карту Черного и Азовского морей – с причудливыми очертаниями побережий, островами, глубинами, рельефом дна, распределением солености и температур, с маяками и сигнальными огнями от Босфора до Одессы и Очакова, от Крыма до Сухум-Кале. Да, как позже вспоминал Паустовский, он так еще мальчиком путешествовал по атласу Петри, и «карты эти оживали, наполнялись шумом водопадов, голосами неведомых птиц, гудками пароходов и звоном маячных колоколов». Я вижу, с каким благоговением он открывает толстый фолиант в парусиновой обложке – «Лоцию Черного моря», изданную в Николаеве в 1892 году Дирекцией маяков и лоций Черного и Азовского морей. Да, именно здесь, на Черноморской, Паустовский влюбился в «лучшее из морей» навсегда. Впервые он увидел его девятилетним мальчиком, когда оказался с отцом в Новороссийске. Потом видел море и в Одессе, и в Крыму. Ему повезло с учителем географии в киевской гимназии: тот много рассказывал о морях-океанах, даже показывал запечатанные сургучом бутылки с надписями: «Вода из Средиземного моря», «Вода из Тихого океана». Там была обыкновенная водопроводная вода, но в воображении мальчика Кости вставали розовеющие острова Архипелага в Эгейском море, где в индиговых волнах резвились стаи дельфинов, и ревущие сороковые широты рвали паруса пиратского брига, а на Великом океане вставали из безбрежной водной сини растрепанные пальмы таинственных тропических островов.
А здесь, на Черноморской, Константин стал изучать море как литератор. Кстати, та старая лоция хранится в Одесском литературном музее. Сохранился и блокнот писателя с выписками: «Ланжероновская банка», «обрубистый мыс», «мористее», «кабельтов – 100 саженей», «зимой, во время норд-оста, берега покрыты густою мрачностью»… Первая книжка, выпущенная в Москве в 1925 году ведомственным издательством водников, будет, конечно, о море – «Морские наброски». Потом в Севастополе он будет писать книгу «Черное море» – литературную и романтическую энциклопедию Понта Эвксинского. Он станет с морем «на ты», и каждая фраза из-под его пера будет звучать музыкой: «Море было похоже на глаза женщин по утрам: такой же влажный блеск исходил от него, – блеск нестерпимый и праздничный»…
Именно здесь, на Черноморской, его сердце навсегда покорила Муза дальних странствий, таинственная и влекущая. «Тогда в Одессе мной завладела мысль о том, чтобы провести всю жизнь в странствиях, чтобы сколько бы мне ни было отпущено жизни – много или мало – но прожить ее с ощущением постоянной новизны…».
Он прожил жизнь как очарованный странник. «Я думал о том, – говорил он, – что много видел, но, как всегда, мне было мало этого. Сколько бы человек ни видел, ему всегда мало. Так и должно быть. Нам нужна вся Земля со всеми ее заманчивыми уголками. Мы хотим видеть весь мир».
Осенью 1922 года Муза дальних странствий позвала его в дорогу: он ушел корреспондентом газеты «Моряк» в первый рейс по Крымско-Кавказской линии на старом пароходе «Димитрий» – первом, у которого раздули котлы после блокады. Полтора года он проживет в тропиках Батума, отправится странствовать по Кавказу, окажется в Иране и только в 1923 году приедет в Москву.
Позже в автобиографии он напишет: «С 1913 года и почти до 1929 года переменил много профессий, много ездил по России». Да, кроме «бессонной газетной жизни» он побывал и вагоновожатым трамвая, и военным санитаром, и учителем, и работал на подхвате в рыболовной артели на Азовском море.
Но, как признавался он потом в Литинституте на семинарах, которые вел много лет, мысль посвятить себя литературному труду пришла ему в начале двадцатых годов в Одессе, на Черноморской улице. «Я полюбил эту маленькую окраинную улицу и был уверен, что она самая живописная в мире».
Время не щадило Черноморскую улицу. И не щадит сегодня. Вы еще можете увидеть приметы старины. Редкие ограды, увитые диким виноградом и плющом. Старые вязы и акации. Здесь возводили дома, не похожие друг на друга. У одного строгие окна греческой архитектуры. Рядом здание с длинными узкими готическими окнами. А дальше – просторные окна в мавританском стиле.
Но в наше время многие особняки уже отгородились от мира высокими глухими каменными заборами и превращены в нечто безликое, безнадежно испорчены так называемым евроремонтом.
Изменились и берега Ланжерона, Отрады. И летом, и зимой, в любую погоду, мы гуляли по побережью с сыном и нашим терьером Бимом, обожавшим море. Мы находили у кромки прибоя выброшенных штормом живых рапан – уничтожив устричные банки в Крыму и Очакове, они добирались до Днестровского лимана. Большой удачей для нас было найти в прибое и черепки античных черно-лаковых амфор, киликов и светильников, однажды нашли даже монету с Дионисием и оловянного игрушечного коня величиной с дюйм. Может, эти морские прогулки и сделали сына художником.
Дом, где жил на Черноморской Паустовский, позже восстановили почти в первозданном виде. На нем теперь висит мемориальная доска с барельефом Константина Георгиевича. А дворницкую не сохранили – просто расчистили место в саду. Но в Одессе появилось товарищество «Мир Паустовского» (обратите внимание: не общество, не ассоциация, а товарищество – как по-особому звучит!), его возглавляет бывший моряк и журналист В.И. Глушаков, влюбленный в творчество Паустовского чисто и преданно. Трудами товарищества в восстановленном домике открыли музей Паустовского. Во дворике – якорь, толстый корабельный канат: здесь все дышит морем.
Стыдно сказать, но первый музей Паустовского был создан не в родном отечестве, а в Болгарии. В 1975 году в рыбацком городке Созопол, где улицы носят имена Чайки, Альбатроса, Пеликана, Тюленя, Морской ласточки, где у каждого дома, утопающего в розовых кустах, – якорь и сети, – устроили мемориал знаменитому писателю. Паустовский провел не больше недели в каменном рыбачьем домике на мысе Колокита, на траверзе острова Святой Иван, а память о нем сохраняется до сих пор.
«Мне всегда казалось, что я мог бы с таким же увлечением, как и писательством, заниматься некоторыми другими вещами: мореплаванием, археологией или вторичным географическим открытием давно открытых земель», – писал Паустовский. Вся его жизнь – это путешествие по дальним странам и заманчивым уголкам планеты. Он объездил весь Союз – от Тбилиси до Таллинна, от Западной Украины до Дальнего Востока, от Карелии до Северной Азии. А дальше – Болгария, Чехия, Польша, Италия, Франция, Англия, Бельгия.
Но вот рассказ, написанный в 1937 году, «Австралиец со станции Пилево»: «В конце концов, придет пора, когда одинокая ромашка на краю дороги к отчему дому покажется нам милее звездного неба над Великим океаном, и крик соседского петуха прозвучит, как голос родины, зовущей нас обратно в свои поля и леса, покрытые туманом».
Спросите каждого моряка, и он подтвердит: писатель Паустовский точно выразил знакомые каждому чувства, которые называются ностальгией по родному дому.
(Печатается в сокращении)
