...Чета шла с Привоза домой на Итальянский бульвар. Только вошли во дворик, как Сара скомандовала:
– Бикицер, бикицер, Арончик, – показывая на дверь их коммунальной квартиры.
Он мигом занес тяжелую сумку с продуктами. А она, встав посредине двора, сделала объявление, чеканя каждое слово:
– Слушайте сюда! Завтра у Арона Соломоновича очередной день рождения. Все собираются здесь в семь вечера.
Жильцы высунулись из окон.
– Значит, будет фаршированная риба? – кто-то спросил с балкона.
– Будет, обжора, будет, но по кусочку!
– Витаю, витаю, – радостно приветствовала долгожительница-соседка.
– Во-первых, тетя Оксана, не мине поздравлять... Мине сочувствовать надо! А во-вторых, у Арончика завтра праздник, и до него еще надо всем дожить!
– Ой, не дай Боже, шоб я вам завтра не устроила свято!.. – причитала на весь двор соседка. – Таке давление, и так суглобы крутять...
– Вы у нас бессмертная, какое давление, когда у профессора день рождения?!.. Бабушка, я принесу лучший в мире коньячок «Арарат»... – похвастался Саркис.
– А я, тетя Сара, приготовлю вашу любимую мамалыжку с брынзой, – пообещала самая молодая жительница дома, молдаванка Мариуца.
– А что за стол без болгарских голубцов! – крикнула с крайнего окна Фрося, которая всегда гордилась своим болгарским селом Благоево.
– Спасибо-спасибо!.. – поблагодарила Сара соседок. – Но все ваши блюда не стоят моей даже одной фаршированной рибы. – И удалилась к себе, подняв голову.
* * *
На узком столе буквой П уже накрыт стол, приготовленный сообща всем двором в честь уважаемого Арона Соломоновича. А вот и они – статный именинник в хорошо выглаженном костюме, в белоснежной рубашке с бабочкой; Сара – в длинном до пола желтом платье из штапеля, и их дочь Софа, почти такой же комплекции, как мама, в кофточке с глубоким декольте и юбке в горошек. Им, по традиции стоя, зааплодировали. А они все кланялись, как артисты на сцене.
Саркис, постоянный тамада дворового застолья, первому дал слово дяде Мойше.
– Ну что, Арончик, тебе сегодня исполнилось 75! Мы в этом дворе с тобой родились... И я, тогда десятилетний мальчишка, встретив дядю Соломона, попросил назвать тебя Арончиком. Вот с тех пор я как бы твой крестный отец, – начал он и прослезился. – Мы в этом дворе отмечаем последний день твоего рождения! Следующий ты отметишь без нас в Хайфе... Постарел я и надеялся, что ты меня уже и проводишь на еврейское кладбище... И как мне без тебя, Арончик, теперь?..
– Значит, вы, дядя Мойша, не умрете! – перебила его Софа.
– И еще, – продолжал он, вытирая полотняной салфеткой глаза. – Ты лучший часовой мастер в Одессе. Настоящий профессор своего дела! Кто теперь будет нам ремонтировать часы?
– До отъезда отремонтирует часы всему дому. На всю оставшуюся вам долгую жизнь! – заверила Сара.
– Живи, дорогой наш Арончик, много лет!.. И пусть тебе обетованная земля пу-у...
Все переглянулись. А он, почувствовав свою ошибку, тут же поправился:
– И пусть на обетованной земле тебе будет хорошо!.. Ты в Хайфе станешь гройсе хухем.
– Перевидите, дедушка Мойша, – попросил Саркис.
– По-нашему это значит «большой человек»! А когда вы уедете, мы в нашем дворе на стене прикрепим мемориальную доску и напишем: «Здесь 75 лет прожил лучший часовой мастер Одессы, а сейчас он – лучший в Хайфе...»
Все зааплодировали, а Мойша сел на стул, всхлипывая.
– Наш двор многое помнит, – продолжал тамада. – Мой дед Варкез, лучший сапожник Одессы, отсюда ушел на фронт, потом – отец... Возвратился только ты, дядя Мойша.
– Калекой, бедняжка, – сказал кто-то тихо.
– Ну твой батька був сапожником будь здоров! Так видремонтував мои стари чоботы, що носила, як новеньки, – похвасталась бабушка Оксана. – Уся моя джутова фабрика бигала до Липаритовича.
– Шо сказать!.. Председателя горисполкома не все знали, а Липаритовича знала вся Одесса, – вступила в разговор Мура. – Мой прачечный комбинат в очереди у него стоял. Золотые руки!
– Такие, как и у Саркиса. Не зря он висит на Доске почета обувки, – похвалила тамаду Циля.
– Да не дядя Саркис висит, а его портрет, – уточнила дочь.
– Меня только женщины могут повесить, – похвастался тот, глядя на жену, которая, улыбаясь, утвердительно кивала головой, мол, ну и пусть...
– Я хочу выпить за наш дружный двор, за всех нас, уже родственников!.. – провозгласил Саркис. – И за тех, кого нет уже с нами...
Все молча выпили. Наступила пауза, которая скоро была нарушена: каждый по сложившейся традиции предлагал свои блюда, хвастаясь. Мура не выдержала:
– Я тоже хочу сказать. Давайте выпьем за здоровье семьи Арона Соломоновича. И шоб там ви жили, как здесь.
– И шо мы тебе плохого сделали, Мурочка?
– Я хочу, шоб мы там не жили, как здесь, а вы здесь жили, как там, – пожелала Сара.
– Выпьем за здесь и там, – согласилась Мура.
– Муре и здесь неплохо, – после короткого перекуса наконец-то заговорил молчаливый Миша. – У кого в Одессе лучшая газ-вода?
Все хором подтвердили:
– У Муры, у Муры!..
– Прохожу мимо ее киоска и читаю: «Если вы можете жить и без моей газировки, все-таки пейте ее, чтобы я тоже могла жить...»
Все рассмеялись.
– Поэтому у Мурочки одни прибыли, без убытков.
– Ой, Мойша, или Миша, это все равно, перестаньте сказать!..
– О-о-о, по поводу прибыли недавно на Привозе слышал анекдот. Слушайте сюда, – обратился к застолью сантехник Гриша. – Это для дяди Арона. В Хайфе таможенник спрашивает прибывшего из Одессы еврея: «Вы откуда прибыли?». Тот отвечает: «Какие прибыли? Одни убытки!» Таможенник: «Бикицер-бикицер, сразу видно, что одессит!» и проверять не стал.
Арон больше всех расхохотался. А когда до Сары дошло, от смеха ее пышные груди стали ходить вверх-вниз, что у всех вызывало еще больший хохот.
Именинник, который в этот момент жевал фаршированную рыбу, вдруг откинулся на спинку стула, показывая на рот... Никто ничего понять не мог. Он побледнел, закрыл глаза. Казалось, что и сердцебиение прекратилось. Бабушка Оксана прошептала: «Розрыв серця!»... Но Мура тут же догадалась, что рыбная косточка застряла в горле Арона. Женщины закричали:
– Доктора Абрамовича!
– В больницу!
Сара рыдала, гладя его по восковому лицу:
– Шо ты натворил, Арончик, ми еще не доехали до Хайфы, а ты!..
Дочь на весь двор закричала:
– О зохен вей, мы уже не поедем в Израиль!..
Саркис мгновенно завел свой старенький москвичек, мужчины бережно посадили полуживого именинника на заднее сиденье, рядом с трудом уселась рыдающая Софа, придерживая отца за плечи, а кричащая раскрасневшаяся Сара примостилась на переднем сидении.
– Куда везти? – спросил он ее.
– Конечно, в нашу, еврейскую, больницу!
Машина мчалась по центру с неимоверной скоростью...
* * *
А во дворе началась подготовка к похоронам. Соседка Циля уже договаривается по телефону со знакомым раввином.
– Дорогой ребе, – плача в трубку, сообщила: – Кажется, Арончик умер...
– Арон Соломонович?!
– Да-да, ребе!..
– А почему кажется, а не точно?..
– Пусть лучше будет кажется... Ну на всякий случай на завтра, на одиннадцать, ми вас ждем... И найдите на Еврейском кладбище хорошее место.
Со второго этажа Оксана, не вдаваясь в подробности разговора с раввином, кричала:
– Помер бидный вид розрыву серця! Скажи, скажи раввину...
Мойша, находясь в растерянности, не выдержал:
– Тоже мне доктор!
– Та я все життя хворию!..
– Но ты же от разрыва сердца еще не умирала?!..
А Мура уже вынесла со своего шкафа бязь, чтобы укутать Арона Соломоновича.
Гриша для покойника расстелил посреди двора большой толстый родительский ковер.
Болгарка с гречанкой составляли меню для поминок, а жена Саркиса выставила на стол три бутылки «Арарата».
Телефон был только у Муры, один на весь двор. Он обычно не смолкал до позднего вечера. Мойша не выдержал и стал звонить:
– Это еврейская регистратура?
– Да!
– С вами говорит старый больной еврей, участник войны Мойша.
– Ну и что, дядя Мойша? Говорите?
– Там вам привезли моего умирающего друга Арона Соломоновича...
– А фамилия?
– Ципирович. Вы его знаете, он на Успенской держит часовую мастерскую.
– Скорее всего, не он держит мастерскую, а мастерская – его.
– Какая разница! Жив или нет?
– Нет...
– Нет! Так или жив, или нет, дорогая!
Весь двор в ожидании ответа застыл.
– А-а-а! Его еще не привезли? А должны били...
Соседи с облегчением вздохнули.
Мойша настойчиво стал звонить в морг.
– Это морг?
– А что? – раздался ответ в трубке.
– Это Мойша, старый больной еврей из Итальянского бульвара....
– К нам вам еще рано...
– Не дождетесь! – ответил он грубому женскому голосу. – Вам, дорогая, не привезли Арона Соломоновича, часового мастера, с Успенской? Еще нет?.. Когда?.. Не числится в журнале?.. А-а-а, утром позвонить?
Все стояли в неведении...
* * *
В районе Привоза, на Арнаутской, милиционер остановил мчавшийся «Москвич».
– Права! – обратился он к Саркису.
– Какие права! Тут у меня умирает сосед! Везу его в Еврейскую.
Чтобы удостовериться, милиционер заглянул в салон и узнал Ципировича.
– А-а-а! Это уважаемый человек, – сел в машину, включил мигалку и приказал Саркису ехать за ним.
Что и говорить: скорость была больше ста! А когда доехали, «Москвич» ударился о бордюр, отчего в салоне все подпрыгнули до потолка. В это время о стекло ударилась толстая рыбная кость. Арон внезапно с радостью воскликнул:
– Все! Буду жить!..
– И долго проживете, Арон Соломонович, – с уважением подтвердил милиционер.
– И теперь мы поедем в Израиль?!.. – радостно воскликнула Софа.
– Да-да, доченька! – подтвердила заплаканная Сара.
– А пока едьте домой!.. Зачем вам уже доктор? Выпейте сто граммов водочки, прополощите горло... Вам и врач это пропишет, – посоветовал милиционер.
– Спасибо! Спасибо! Так и сделаем! – уверенно подтвердил Арон Соломонович. – Только вы теперь едьте за нами! У меня сегодня день рождения... Ну-у-у... От-метим!
– На пять минут из-за уважения к вам, – согласился милиционер.
* * *
Первым вошел во двор капитан милиции. Жильцы, увидев его, решили, что Арончика уже нет.
– Привез вам Арона Соломоновича! – воскликнул он.
– Так рано? – удивилась заплаканная Мура. – Я же заказала раввина на завтра...
Мгновенно все опешили. Воскресший, но изрядно измученный Арон шел навстречу Мойше. За ним ковыляли жена и дочь. Старые друзья крепко обнялись, а Оксана на весь двор радостно закричала:
– Я же говорила, що вин выживе! – забыв о поставленном ею же смертельном диагнозе.
Все окружили юбиляра, пытаясь обнять его. А Арон с Мойшей стояли как вкопанные.
– Не уезжайте!.. – со слезами на глазах еле слышно просил Мойша друга. – Ну как же мне доживать без вас?!..
– Нет-нет, мы не оставим тебя!..
– Ты шо, хочешь сказать, что как старого чемодана меня заберешь туда?..
А Мура тем временем уже убрала бязь. Гриша быстро свернул ковер. Женщины накрыли стол. Тамада вновь взял бразды правления в свои руки.
– За второй день рождения, дядя Арон! – и потеряв от волнения нить своего тоста, Саркис предложил поехать в гости в Ереван, к его троюродному брату, директору коньячного завода, отдохнуть на знаменитом озере Севан.
Но Оксана, ровесница юбиляра, перебила тамаду:
– Краще поидьтэ в Польтаву, до мого ридного брата!.. В нього найкраща самогонка... М-м-м... И наши галушки попробуйтэ.
– Чего так далеко? Дядя Арон, давайте поедем поближе, в Благоево? Поедем? Гриша отвезет нас на болгарские голубцы из виноградных листьев... Вас, тетю Сару и Софу как родных примут!..
– А я тебя, дорогой Арон, приглашаю... приглашаю походить по нашей Одессе... Она как девушка, всегда красива... Пешком, по улочкам, аж до Дачи Ковалевского. Вспомним малорадостное детство и юность... Помнишь, на Приморском бульваре ты сделал предложение Саре?.. А я стоял на шухере... Я первый с ней познакомился! И шо я тебе сказал, а?! Пышненькая, то, что тебе, худому, жиле конской, нравится! Значит, понравится и двору! А как я нянчил Софу, помнишь? И не только я... Весь двор! – вспоминал Мойша.
– В мене до сих пор вид неи пахова грыжа, – подчеркнула Оксана свою причастность к воспитанию дочери юбиляра.
– А когда у Сары исчезло молоко, Тудорица наша, помните молдаваночку, царствие ей небесное, кормила своей грудью Софу, – в разговор вступила молчаливая Галя.
– Не-е-е-т, дядя Мойша! Мы лучше походим по Хайфе! – возразила Софа.
– И кого ты там потеряла? – тихо спросил он.
– Меня ждет Яшка...
Но отец резко перебил ее.
– Если Яша любит, пусть возвращается в Одессу. Свадьбу устроим здесь, в нашем дворике. Вот наша мишпуха, вот наши самые близкие родственники!
Арон Соломонович встал и поднял рюмку армянского коньяка.
Теперь уже послушная Сара опустила глаза, а Софа прислонилась головой к маминому плечу, как бы прося поддержки... Но, кажется, Софа уже подчинилась воле мужа.
– Слушайте сюда! Если бы всем нашим двором переехать в Хайфу, то я был бы самым счастливым человеком! Но!.. Да!... Везде хорошо, где нас нет... Здесь я дважды родился, здесь уже и умру! Валя, ты, наверное, не помнишь, а вот твоя покойная бабушка, русские предки которой строили нашу любимую Одессу, спасала меня, Сарочку и Софочку. Помните, злые языки в пятидесятом разнесли слух, что, мол, на Товарной стоят эшелоны, и нас, евреев, всех должны увезти в Сибирь. А твоя бабушка, Агафья Петровна, прятала нас несколько дней!... Добрейший человек!.. С тех пор таких щей мы еще не ели... Ну как мы без вас уедем?.. Нет! Пусть Софа решает сама!.. А я хочу уйти в родную землю, потому что она теплее... Она как родного примет, и как родного приласкает... – заплакал Арон.
– Так ми не поедем в Хайфу... – тихо, уточняя, сделала вывод дочь.
– Таки да, ми не поедем в Израиль!.. – отрубил отец.
Первой заапладировала Оксана. Тут же раздались громкие аплодисменты остальных, а юбиляр, как актер, всем кланялся за взаимопонимание. И все пустились в «семь сорок». Только Сара с Софой застыли в немой сцене.
«Вот такое наше еврейское счастье!» – тихо промолвила мать.
