Переменчивое, еще робкое, но трогательное начало весны как-то по-особому ощущается в эти мартовские дни на «Привозе», где ласково-теплые вздохи долетающего до торговых рядов морского ветерка разносят запах мимозы. И надо окончательно башкануться, чтобы здесь, в самоуправляющемся царстве товарно-денежных отношений, тратить время и нервы на разговоры о какой-то политике и политиках, правильном и неправильном курсе, одобрении и неодобрении кого бы то ни было и как бы то ни было, хотя поводов для этого нынче – полные халявы. Здесь главное – увидеть и купить, как говорят в народе – война войной, а кушать хочется. Причем, товар должен быть клевым, а цена – сносная. Как рекламируемая через репродуктор на разлинеенной в голубые, белые и красные полосы палатке: «Клац-клац, всего два раза. Заходи, тут бесплаточка». Конечно же, такая бойкая реклама возвеселяет душу, как и налепленные где только можно и где нельзя объявляшки: «Болит спина? Иди сюда», «Новая технология сна – лежа, сидя и стоя», «Сухарики и сдоба на любые зубы», «Голова забита где взять денег?», «Пробежка за трезвость», «Худеем вместе», «Хочешь регулярный борщ?», «Мужботинки. Импорт».
Читаешь такое, и сами собой всплывают в памяти строки Паустовского: «В Одессе можно было «сделать» любую сенсацию. Написать, например, в газете «Одесская почта», что на рабочей окраине Пересыпи лопнул меридиан и катастрофа для города была предупреждена только благодаря героическим усилиям пожарных команд. В Москве и Петрограде такой номер никогда не прошел бы». Полагаю, что и по части рекламных изобретений эти две столицы всегда уступали, как и сегодня уступают, неподражаемой Южной Пальмире. Если кто-то докажет обратное, то шоб мне не дойти туда, куда я иду. А иду я все-таки на «Привоз», где и поныне непоколебим древний закон барахолки: «если хочешь шо кушать, то сумей загнать на толчке рукава от жилетки». Ну, кому, скажите, нужны старые сковородки, треснутые тарелки, чашки без ручек, иголки для примусов, истоптанные туфли, безголовые статуэтки, непарные перчатки, ржавые утюги и иной «антиквариат», который выставляется на подстилках, на ящиках, на крышках обшарпанных чемоданов в колдобоинном Новощепном ряду? Но его пытаются продать! И, как ни странно, люди шото, только непонятно зачем, покупают. Сойти мне на нет, до пустых карманов, если это не так! Глядишь на этих «предпринимателей» по части мотлоха, и думаешь: таки прав был незабвенный Антоша Чехонте, утверждавший, что жизнь человеческая подобна цветку, пышно произрастающему в поле: пришел козел, съел – и нет цветка. И никакого тебе нахиса от такого сосуществования с судьбой-злодейкой.
Сморщенный человечек с бесцветными глазами спрашивает у рыжей от веснушек курносой девчушки, выставившей на аукцион древний патефон:
– Весняночка, ты на какой свалке аппарат схапала?
Рыжая, вспыхнув, прокричала:
– Ты шо, убогий умом?! Вали отсюдой!
– А ты, вижю хорошо грамотная. Не надо меня иметь за идиота!
Веснушчатая демонстративно накрутила пружину, запустила аппарат и полилась мелодия:
Снятся людям иногда
Голубые города,
У которых названия нет…
Конечно же, сразу набралась группка слушателей. Юркий мальчишка, дернув за короткопалую руку бегемотоспокойного бровастого папу, спрашивает: «А шо, в этих городах только голубые живут?» Тот, передернув бровями, улыбнулся и пробасил: «Ты мать твою спроси, она мечтает Моисеева поцеловать» – «А зачем?» – «Вот это и не знаю. А поет Боря все гаже и гаже, имея хорошо за пятьдесят» – «Про голубую луну?» – «Та про шо попало».
Такое вот резюме услышал я по поводу таланта одного из любимых мною певцов и направился в пышущее обилием разнокрасочное овощное царство. По совету знакомой «фазендуры» (так теперь именуют женщин, которые ездят за тридевять земель на автобусе на свои «фазенды», где процветает садово-огородническое и домушное воровство) решил купить «грейхрукты», чтобы выгнать «халистирин» безо всякой там тебе самой дорогущей химии. Пробежался сюдой-тудой: дорого просят. Потому шо торговый бал правят перекупщики. Но не зря говорят, что наша жизнь – заложница причудливого, неожиданного, непредсказуемого, спонтанного сплетения обстоятельств. Высокий, орлиноподобный грузин в широкоформатном картузе предложил:
– Слюшай, бери хоть даром, время нет. Хороший грехрукта.
И я купил. И не прогадал. Настроение подняло свой градус. А тут еще у наливайки «врубили» бодрящую музычку, и вдохновенная рано пробудившимся Бахусом женщина неопределенного возраста в расхристанных ношеных-переношеных одеждах без всякого тебе там кутюрье пустилась в пляс, демонстрируя то носковую переступчатость балерины, то откровенные канканские позы. Проходивший мимо тяжелым шагом пожилой мужчина в желто-рыжей куртке спасателя прорецензировал: «Во настебалась! Пляска цен и безгрошевья!» А цены на «Привозе» действительно заплясали. Те краснобокие яблоки, которые покупал в начале марта за 5 гривень, чуть ли не вдвое набили себе цену. Поднялись по валютной лесенке и мандарины, и апельсины, и лимоны с виноградом, картофель, капуста, морковь… Даже всякая зелень, как ее называет мой товарищ Карп Палыч, петрушка-мокруршка, укроп-мукроп, сельдерей-дуралей и т.п., преодолела зимние замороженные ценорубежи. Если над всем энтим глубокосмысленно, по-одесски поразмыслить, то можно сделать вывод: стихия рынка не безразлична ко всякого рода опчественным колебаниям и потрясениям. Коль настала тряска всего опщества, то она аукается во всех его ячейках, как нехватка сахара в улье с работящими пчелами.
Но пляска цен не отвлекла меня от основной цели: увидеть, услышать, приметить, открыть что-то новенькое, чтобы продолжить тему о приглашении читателей почаще ходить в «Чрево Одессы» и при этом не повторяться. Постепенно в моем привозовском блокноте появляются новые записи:
– И шо за твое цуцык-пуцык хочет?
Обаятельный щенок-дворняжка, дважды тявкнув на спросившего мужчину в синих джинсах и вязаной цвета увядшей зелени кофте, завилял хвостом.
– Две штуки? Ни фига, блин, себе! – восклицает довольный спонтанной шуткой мужик. – О чем ты тявкаешь?
А хозяин щенка-математика на полном серьезе советует:
– Тикайте отсюдой, а то порвет. Не цуцык, так я.
На этом торг и окончился, отбив и у меня охоту присоединиться к нему.
Развязного вида длиннорукий парень в выставленной напоказ тельняшке, с огромным кадыком, заросшими густой щетиной щеками и прокуренными редкими зубами (не спешите обезьян превращать в людей) пристает к осмелившейся находиться рядом с ним женщине с серым, исхудавшим лицом и грустным взглядом:
– Мать, ничего не прошу, только пивка пляшку.
– Прекрати свою шмекерию! Надоели твои фордебасы!
– Ты шо, хипесница? Я же не шкет какой-то!
– Опять завел свою шарманку…
– Я ж к тебе по-людячему, а ты прямая, как оглобля!
– Ой, мама, роди меня обратно!
Я, наметив узнать значение слов «шмекерия» и «хипесница», предложил длиннорукому ударить «по пивку» за мой счет. Но он выпучил на меня вдруг остекленевшие, до этого лучившиеся добродушием, голубые глаза, и подчеркнуто вежливо ответствовал скрипучим беззлобным голосом:
– Скоты пасутся и на ниве просвещения. И кому какое дело до того, что у меня душа интеллигента.
А мне вдруг вспомнилась частушка-нескладушка:
Меня милый изменил,
А я пойду утоплюсь,
Ну, кому какое дело –
Только брызги полетят.
Озвучить ее не решился, глянув на длинные руки интеллигента, тоскующего по бутылке пива неизвестного мне сорта, и ретировался, промямлив:
– Извини, пожалуйста.
– Можно без пожалуйста, чеши отсель!
Ноги понесли к часовой мастерской мимо давно знакомого сообщения: «Магазин канцтовары перешел напротив», но спеца, обещавшего «привести в ум» мою древнюю «Победу», не оказалось в подвале, где разместились не только часовая, а и швейная, сапожная и, как значится на вывеске, «мобилнокомпютэрная» мастерские. «Подвел, мастерюга, щоб на тебя напало бабло», – ругнулся мысленно, скрадывая неудачу.
Возвращаясь в самый «пуп» «Чрева Одессы», сталкиваюсь, как говорят острословные одесситы, мордой лица к морде лица с давним знакомым Павлом Ивановичем N (по его просьбе не называю фамилию). Он, кряжистый, энергичный, в прошлом моряк, по моему примеру начал искать всякого рода синонимы, но не в словарях В. Даля или В. Ожегова, о по объявлениям, которыми изобилуют рынки. Пока он не щедр на них, но тайну одного соблаговолил рассекретить: «Угадайте-ка, милостивый государь, свет Виктор Иванович, что за эдакое чудо означено словом «пиимичка», которое я занес в свои филологические каталоги, прочитав на карточке, воткнутой в это самое чудо?» Ни фига себе вопросик! Что тут можно иметь себе представить?
Я пожал плечами, поднял руки вверх и тут разорвался пакет с «херфруктами», которые желто-красными солнцами раскатались по тротуару. Быстренькое хип-хап, и солнца оказались в подаренном по случаю Павлом Ивановичем пакете. А он, с видом непревзойденного аналитика, глаголил, растягивая слова: Запамятайте, «пиимичка» не что иное как картофель сорта «Пьяничка». Вот тебе, кума, и востребованная самой жизнью наука филология, так сказать, мимоездом и только для догадливых.
Слышу из-за спины:
– Зайка, если вам не затруднит, помоги зашнурить сумку.
Это, оказывается, ко мне. Помогаю, советую заменить износившуюся потрескавшуюся клеенчатую сумку, а в ответ:
– Ой, я себя умоляю! За кого ты, зайка, меня держишь. К сожалению, ничем не могу тебе огорчить, мне и эта хороша.
Продавец золотокожих апельсинов, явно в хорошем настроении, зазывает замученного вида, чем-то огорченную женщину:
– Падхади, красавица, покупай мой апльсин!
Женщина улыбается и резонирует:
– Где бы мне еще сказали, шо я красавица. Маладэц, кацо! Спасибоньки! Вы имеете себе такое представить!
К ней подходит грудастая молодуха и тяжело дыша, как бы между прочим, спрашивает:
– Ну, как ты, Ксюха?
– Сказать, чтобы да, так нет. На лекарствах пыхчу. Утром жменю. Вечером жменю.
– Так зато и завтракать, и ужинать не нада.
– То-то и дело, шо только после жрачки всю эту медгадость глотаю.
Слушая такие словопереброски, лишний раз убеждаюсь в том, что у «Привоза» своя эклектическая философия и истинно народная этимология.
Две модно одетые девушки завершают беседу. Высокая, вертлявая, вся для того, чтобы себя показать, говорит низенькой, пухленькой, близкой к благообразности:
– Я бы, конечно, хотела подумать ему поручить, но ты сто пудов права, начхать на его экивоки.
Благообразная ответствует, часто заморгав длинными ресницами:
– Не, это тебе не то, что там-сям, а тупо таки – да! Не надо собачиться, лепить горбатого.
Вот такая тарабарщина, понятная лишь тарабарящим. Ее прервал крик полураздетого не по погоде тачечника:
– Эй, народ, шевели копытами!
Уступая ему дорогу, я прибился к началу яблочного клондайка. Иду, слюнки катятся. На показе (и это ведь весной) Пинола, Рихард, Голден, Джанаголд, Джонорет, Лиза, Чемпион, Фуджи, Черный принц, Лиголь хрустящий, Айдарет, Флорина, Галарояль и другие сорта. Взять по одному яблоку каждого – не дотащить до троллейбусной остановки. Кинул глаз на Лиголь: надо убедиться, действительно ли он хрустит. Словом, приобрел неразгаданный «рекбус».
Довольный покупками, решаю выдвигаться в место постоянной дислокации, в свою родную обитель на улице Сегедской, большинство жителей которой уже и не знают, в честь чего ее так обозвали. Только сделал шагов пять на зеленый глаз светофора возле автовокзала, как он погас. Народ, кроя всем, чем мог, с учетом уровня освоения внекнижной этимологии, гаишную службу, заметался, торопясь покинуть внезапно обозначившуюся опасную зону. Кто-то подхватил меня под локоть. Глядь, а это давний сослуживец по армейскому строю.
– Издрасьте вам! Как живешь? – спрашивает.
– На лезвии ножа. А ты?
– На лезвии бритвы. Спешу в фирму – три стола и один стул. Охраняю. За три штуки гривастых.
Он не знал, что накануне я встретил его жену Фаину Моисеевну, и она за каких-то пять минут разрепродуктировала все, о чем я и не хотел знать. В том числе, что ее муж стал давно «бесработным бизмесменом». И я сказал добродушно сослуживцу:
– Прекратите этих глупостей, – и напомнил слова Дениса Ивановича Фонвизина, подарившего миру суперсовременного «Недоросля», так актуальные сегодня и не только для «Привоза»: «Слава Богу, что на вранье нет пошлин! Ведь куда бы какое было разорение».
– Ты скажи это политикам, а не мне, нехай они разобьют себе мозги и поумнеют, – с обидой ответил мой неожиданный бодрящийся визави. И мы разошлись при своих интересах: каждый могет заиметь не то, что он хочет, а что именно могет.
