Прокуратура в нашей стране за последнее время все больше теряет и авторитет, и вес в глазах общества. Функции этого некогда весьма могущественного ведомства теперь сужены до минимума.
В процессе реформирования прокуратура лишилась такой функции, как «общий надзор». Авторы реформы считают, что раз в Европе прокуроры этим не занимаются, значит, и наши не должны. Но насколько уместно слепое копирование всего европейского, без учета нашего менталитета? Возможно, для Европы это и оправданно, так как уровень правосознания граждан там несколько выше, чем у нас. Тем не менее и в европейских странах осуществляется такой надзор, но под другим названием.
Лишая прокуратуру права проведения общего надзора, реформаторы полагали, что он более успешно будет осуществляться исполнительной властью. Но, как показала жизнь, надежды не оправдались. В общем и целом картина, даже со стороны, вырисовывается не очень оптимистичная. О том, что реально происходит в правоохранительной системе страны сегодня, мы попросили рассказать председателя общественной организации «Первая ассоциация прокуроров Украины» Сергея КОСТЕНКО.
– Сергей Константинович, в одной из своих статей – «О реформе и реформаторах» – Вы написали буквально следующее: «Из главных предпосылок для вдумчивого анализа сегодняшних процессов я считаю необходимость избежать как восторженного экстраполирования иностранных идей в украинскую действительность по принципу «Там сработало, значит и здесь сработает», так и резкого их неприятия или отторжения по принципу «Не учите нас жить, а лучше помогите материально». Как на данный момент можно оценить произошедшие в правоохранительных органах перемены? Цели ведь не достигнуты. Имидж правоохранителей, доверие, уважение к ним в лучшую сторону не изменились. Зато, как считают специалисты, усложнились взаимоотношения внутри всей правоохранительной системы, особенно между полицейскими и прокурорами.
– Проблемы эти всегда были и, вероятно, будут. Дело в том, что у нас несколько разнятся процессуальные функции. Прокурор, когда видит какие-либо материалы, подготовленные полицией, думает прежде всего об их судебной перспективе. Если смотреть объективно, в любой правовой системе, включая западноевропейские, полиция собирает определенный минимум доказательств и надеется, что прокурор с этим «багажом» отправится в суд. Однако если прокурор, оценивая документы, понимает, что доказательств явно недостаточно и говорит следователю «нет», возникает конфликт интересов. Дело в том, что прокурор заинтересован в обвинительном приговоре суда. В этом качество и суть государственного обвинения.
Одно дело, когда конфликт чисто производственный. Он лишь способствует решению общего дела. Тогда полиция дорабатывает материалы и затем снова направляет в прокуратуру. Другой вопрос, когда противоречия перерастают в межведомственную склоку. Вот тут и подходим к реформе, в которой вопрос этот не разрешен. Сегодня наши правоохранительные органы во многом напоминают лебедя, рака и щуку из известной басни. Проблема эта только обострилась с введением нового Уголовно-процессуального кодекса 2012 года. Принят он был явно исходя из западных стандартов. Но там ведь нет такого понятия, как следователь. В США, в европейских государствах расследуют преступления детективы, которые совмещают оперативно-следственные функции. Вот и нам в таком случае следовало бы реформировать оперативно-следственные подразделения полиции. Тогда бы не возникало таких противоречий, как сейчас. Ну, например, когда следователь полиции пишет какую-то бумагу и отправляет ее оперу на исполнение, а тот, не неся никакой ответственности за раскрываемость преступлений, просто формально отписывает ее, не выходя из кабинета. Вся эта макулатура в конечном итоге направляется в прокуратуру. Прокурор все это, за недостаточностью доказательной базы, возвращает назад. Вот такой замкнутый круг получается. По сути вся борьба с преступностью сводится к бумаготворчеству – переписке между ведомствами. В нынешней ситуации за год мы «упали» по раскрываемости с 40 процентов (что тоже было не очень высоким результатом) до 16. На сегодняшний день раскрываются дела только самые очевидные – такие, как, например, драка с записью на видеокамеру. Ситуация по сути катастрофическая, если объективно оценивать криминогенную обстановку. Вряд ли можно сказать, что это тот результат, который мы ожидали от реформы. Возможно, те люди, которые ее разрабатывали, имея личную охрану, могут еще подождать – но не потерпевшие в результате грабежей и разбойных нападений.
Вернемся к цифрам. Если за первые четыре месяца прошлого года в области было совершено 89 разбойных нападений, то в этом году за тот же период таких нападений 263. Каждое третье из них связано с проникновением в частные жилища. Из 263 на данный момент раскрыто только 27. По грабежам: в прошлом году – 597, в этом – 1171. Раскрыто пока всего 96. Квартирные кражи – рост на 53 процента. Всего совершено 511 краж, раскрыто 24…
Рост преступности на сегодняшний день составляет 50 процентов. При этом раскрываемость упала почти в три раза. То есть о каком-то адекватном ответе преступному миру, который должна бы противопоставить реформированная правоохранительная система, говорить не приходится. Понятно, что есть социально-экономические факторы, способствующие росту преступности, но правоохранители должны противостоять этому негативу.
– Так ведь создана новая служба – новая патрульная полиция…
– Да, эта широко распиаренная служба должна бы жестко и принципиально реагировать на любые нарушения, вне зависимости от того, кто их совершает. Но тогда это сказалось бы и на статистике нарушений в сфере дорожного движения. Однако если в прошлом году было зафиксировано 181 ДТП (попадающих под уголовно наказуемые), то в этом году их уже 333. То есть рост на 90 процентов. В прошлом году произошло 26 ДТП со смертельным исходом, в этом – 48. Тоже рост на 90 процентов…
Возникает вопрос: в чем эффективность патрульной полиции? Ведь цифры говорят сами за себя. К сожалению, даже в реформированных сферах какого-либо прогресса я не вижу. Конечно, кто-то может сказать, что критиковать легче всего, но я имею право на критику, так как сам проработал не один год и могу судить на основе своего опыта.
– В чем же главная проблема того, что реформы как бы осуществляются, а результаты – отрицательные?
– Возьмем за отправную точку анализа Революцию Достоинства. Раз это революция, а не просто общественное потрясение, значит, в результате должны происходить политические изменения. Поэтому, как утверждают западные партнеры, после революции у нас должна была происходить не люстрация, а смена политической системы. Для того чтобы формировать наши органы власти по европейскому образцу на принципах инклюзивности, надо было отказаться хотя бы от того, чтобы партии финансировались частными лицами. А государственное финансирование политических партий должно быть максимально прозрачным. Формируя органы власти по принципу политических квот – так, как сформирован парламент, на мой взгляд, мы имеем в итоге то, что вину за провал реформ можно будет на кого-то впоследствии свалить. Пока своего рода козлом отпущения стали правоохранительные органы…
Для нормального функционирования государства необходимо развитие органов власти. Наша политическая система тормозила развитие государства, отсюда и оба Майдана – 2004-го и 2013 годов. На сегодняшний день идет реформирование важнейших государственных сфер, но не преобразована сама политическая система. Она остается кланово-олигархической. И вот яркий пример – ситуация с Генеральной прокуратурой. Мы говорим, что сделали свой выбор, то есть движемся на Запад и строим общество по западному образцу. Ну, раз мы выбрали такую парадигму развития, надо двигаться в этом направлении. В этом и есть стратегия реформ. Венецианская комиссия, все западные эксперты говорили нам, что для того, чтобы построить прокуратуру по европейскому образцу, надо хотя бы начать с одной простой вещи – устранить политическую ответственность генерального прокурора. Предложенные Президентом изменения в Конституцию исключали возможность освобождения Генерального прокурора от должности по политическим мотивам, то есть через выражение Верховной Радой ему недоверия. Однако поднялся невероятный шум, и в проекте Конституции была оставлена политическая ответственность генпрокурора. В результате генпрокурор, как и раньше, остается частью политической элиты, которая находится при власти и, соответственно, действует в интересах этой элиты…
– Сергей Константинович, в результате реформы значительно сокращен прокурорский штат. Насколько это оправданно? Не привело ли это к тому, что сегодня даже резонансные уголовные производства не доходят до суда или разваливаются там преимущественно потому, что следователи и прокуроры не могут качественно выполнить свою работу из-за отсутствия знаний и опыта? Прокуроры жалуются на то, что у них не хватает сил и возможности даже вникать в дела, так как основу работы составляет бумагопоток, исправление ошибок неопытных следователей по оформлению уголовных дел.
– Сократить количество прокуроров было необходимо, и я с этим согласен. По западным стандартам, достаточно 15 прокуроров на 100000 населения. Другой вопрос, что прокурор в западной системе выполняет только свои функции и огражден от каких-либо других. У нас же существуют целые подразделения – кадровые, материально-технического обеспечения, дежурные части. Они не осуществляют прокурорской деятельности, не поддерживают государственное обвинение, не занимаются процессуальным руководством. Их, наверное, не следует аттестовать как прокурорские кадры. Это государственные служащие. Прокурор же не должен выполнять какие-либо технические функции, как это происходит сегодня. Для сравнения возьмем судей. У них целый штат сотрудников – секретари, помощники. Судья выполняет только функцию, связанную с отправлением правосудия.
– Вы сказали, что критикуя нынешнее положение дел в прокуратуре, в общем-то имеете на это право, так как сами проработали в этой системе не один год. Какой у Вас общий стаж работы?
– Семнадцать лет. В прокуратуру пришел сразу после окончания прокурорско-следственного факультета. Еще учась в школе, принял решение поступать на юрфак. Получил аттестат и подал документы в Юридическую академию.
– Вы сразу же обнаружили в своем характере обвинительный уклон? Ведь кто-то мечтает об адвокатской карьере, кто-то планирует стать судьей…
– В 17 лет, конечно, понимаешь не так много, как потом, столкнувшись с реальностью. Суть системы ведь еще абсолютно не ясна. Но мне хотелось быть следователем. Большинство из нас в юности зачитывается детективами или с наслаждением смотрит детективные сериалы. Когда изучил юриспруденцию, где-то к пятому курсу пришло какое-то понимание будущей профессии. В феврале 1999 года происходило распределение выпускников, и мне, как обладателю красного диплома, выпало право выбирать место работы одним из первых. Я заявил, что хочу работать в прокуратуре. Меня направили в Суворовский район Одессы в качестве помощника прокурора. Правда, там я проработал недолго. Не было жилья, а стажерской зарплаты не хватало даже на питание, не говоря уже о том, чтобы снимать квартиру. Через три месяца перевелся домой – и начал работать в Арцизской районной прокуратуре.
– То есть учеба в вузе Вам далась легко?
– Ну, красным диплом был не от стыда…
– Когда столкнулись с реальной работой, не разочаровались в профессии?
– Нет, от работы разочарования не было – ведь еще проходя во время учебы практику, я неоднократно сталкивался с этой реальностью, так что знал, чем буду заниматься. Было другое: понимание того, что люди, которые посвящают свою жизнь правоохранительной системе, службе государству, не защищены ни в социальном, ни в материальном плане. Ситуация не изменилась по настоящее время.
– Наверное, отсюда и проблемы? Когда говорят, что надо бороться с коррупцией, может, начинать надо с того, чтобы не провоцировать эту самую коррупцию? А для этого решить вопрос материального обеспечения тех, кто должен стоять на страже закона. Чтобы люди могли отдаваться работе, не думая о том, как дотянуть от зарплаты до зарплаты.
– Да, это основа основ. Ведь мы живем в мире товарно-денежных отношений. Если элементарные бытовые вопросы у человека не закрыты, он не будет особо думать о работе, тем более когда есть семья. Я ведь только благодаря тому, что первые годы после окончания учебы жил с родителями, мог с утра до вечера заниматься работой. Расследовал дела, поддерживал в суде обвинения, подготавливал иски. Это был большой период моего профессионального становления...
– Вы помните свое первое самостоятельное уголовное дело?
– Да, конечно. Это были два дела. Первое – сосед соседа подрезал бутылкой в пьяной разборке, а второе – украли колеса истребителя в воинской части «Арциз-2». Оба дела были раскрыты и переданы в суд. И еще помню, как первый раз принял решение взять человека под стражу. Задержал в качестве подозреваемого. Я отправил его в камеру предварительного задержания. Ночью не мог уснуть, понимая, что человек из-за меня сейчас не дома, а в КПЗ. Потом, будучи прокурором, принимал такого рода решения много раз и, конечно, подобных эмоций уже не испытывал. Срабатывает профессиональный подход или даже происходит некая профессиональная деформация психики, наверное.
– На Ваш взгляд, помимо профессионального подхода, человечность у правоохранителей должна сохраняться? Такие качества, как сострадание, например.
– Конечно. Вот, скажем, кража в супермаркете. Женщина украла несколько упаковок детских памперсов и была задержана охраной. Формально состав преступления есть. Но если вникнуть в обстоятельства, которые ее толкнули на этот шаг... У нее маленький ребенок. Денег нет. То есть человек попал в трудные жизненные обстоятельства. И проще простого ей испортить жизнь, передав дело в суд. Но с точки зрения морали возникает серьезная дилемма. Ломать жизнь человеку, который просто оступился, нельзя. В подобных случаях я всегда занимал жесткую позицию по отношению к следователям, потому что есть статья 11 УК, в ряде случаев позволяющая толковать общественно опасное деяние как малозначительное.
Словом, подобным делам я не давал ходу. Никогда нельзя терять человеческий облик. Но есть и другие ситуации, когда надо пойти на риск. Бывает, что ты уверен, профессиональная интуиция подсказывает, что перед тобой убийца, но прямых доказательств нет, их пока ищем. И тут надо взять на себя ответственность и отправить подозреваемого в СИЗО, чтобы он не смог скрыться. Слава богу, никогда не ошибался…
