В 1939 году выходит книга Леонида Утесова «Записки актера» с предисловием его друга Исаака Бабеля.
Утесов успел получить десять авторских экземпляров до того как в типографии пустили под нож это предисловие: Бабель был арестован. Как его ни предупреждал Утесов: «Будь подальше от этих нелюдей» (а Бабель был вхож в дом Наркома НКВД Ежова), Бабель отшучивался: «От двух вещей я застрахован: никогда не забеременею и меня не арестуют». Но Ежов стал врагом народа, а друг врага народа опаснее его отца и сына.
Книгу долго не пускали в продажу: ждали, что будет с автором. В Москве ходила байка: будто бы Утесов со своим оркестром выступал на Лубянке. Выходит он на сцену, а в первом ряду сидит все новое начальство НКВД во главе с Берией. И он, увидев их, сказал: «Уникальный случай! Я стою, а вы все сидите!». Подобные шутки тогда заканчивались лагерями.
В воспоминаниях Утесов писал: «Свою биографию Исаак Бабель начинает так: «Родился в 1894 году в Одессе, на Молдаванке». Если бы я писал свою биографию, то она начиналась бы так: «Родился в 1895 году в Одессе, рядом с Молдаванкой» (Треугольный переулок, ныне Утесова). Родились рядом, а встретились через 30 лет в Москве. А что же с предисловием? Жена настояла, чтобы сжечь сигнальные экземпляры книги с этим предисловием, что Утесов и сделал. Но один все-таки отважился сохранить, спрятав между двух сотен пластинок. Там он пролежал более 30 лет.
«Утесов – столько же актер, сколько пропагандист. Пропагандирует он неутомимую и простодушную любовь к жизни, веселье, доброту, лукавство человека легкой души, охваченного жаждой веселости и познания, – писал Бабель. – При этом – музыкальность, певучесть, нежащие наши сердца; при этом – ритм дьявольский, непогрешимый, негритянский, магнетический; нападение на зрителя яростное, радостное подчинение лихорадочному, но точному ритму.
Двадцать пять лет исповедует Утесов свою оптимистическую, гуманистическую религию, пользуясь всеми средствами и видами актерского искусства, – комедией и джазом, трагедией и опереттой, песней и рассказом. Но до сих пор его лучшая, ему «присужденная» форма не найдена, и поиски продолжаются, поиски напряженные. Революция открыла Утесову важность богатств, которыми он обладает, великую серьезность легкомысленного его искусства, народность, заразительность его певучей души. Тайна утесовского успеха – успеха непосредственного, любовного, легендарного – лежит в том, что советский наш зритель находит черты народности в образе, созданном Утесовым, черты родственного ему мироощущения, выраженного зажигательно, щедро, певуче. Ток, летящий от Утесова, возвращается к нему, удесятеренный жаждой и требовательностью советского зрителя. То, что он возбудил в нас эту жажду, налагает на Утесова ответственность, размеров которой он, может быть, и сам не сознает. Мы предчувствуем высоты, которых он может достигнуть: тирания вкуса должна царить на них. Сценическое создание Утесова – великолепный этот, заряженный электричеством парень и опьяненный жизнью, всегда готовый к движению сердца и бурной борьбе со злом, – может стать образцом, народным спутником, радующим людей».
Это последнее, что написал И.Э. Бабель, 122-летие которого почитатели его творчества отметят 13 июля.
