Ярко помнится мне пасхальная ночь 1943 года в кондовой России, в бывшей Тверской губернии, в небольшом сельце Николо-Ям, берущем свое название от ямщицкой станции. И село то, и окрест лежащие деревни были исконно русскими, и храм был великолепно российским. И предшествовали той ночи такие же страстные дни, когда после Чистого Четверга расходились по деревням верующие с зажженными свечами в руках, и как светлячки, как спустившиеся на землю звезды, продолжали светить огоньки веры народной. От церкви, стоящей на возвышенном месте, они спускались и двигались далеко и долго виднелись в ночи.

А когда проходили страстные дни, нарастало ожидание праздника. Скорбное время войны, скорбные постовые песнопения должны были уступить место ликующим праздничным напевам пасхальной песни.

В канун Пасхи, задолго до 12 часов ночи, собирались в церкви все: и верующие, многие приходящие в церковь изредка, а то и только на Пасху. Убогая одежонка скрашивалась чем-нибудь новым к этому дню. Старушки располагались еще в полутемной церкви, где читались Деяния св. Апостолов, а молодежь в церковной ограде. Да что молодежь, еще совсем дети. Старшие мальчики рано стали мужчинами, они защищали нас, они погибали. От них подолгу не было вестей, но все пришедшие ждали слов пасхального песнопения: «Смертию смерть поправ». Светлая надежда – величайшая сила.

И когда священник церкви, вернувшийся с войны чернобородый вдохновенный красавец отец Александр, облачившись в церковное одеяние, начал полунощницу перед пасхальной заутреней, все находившиеся в ограде церковной потянулись в храм. Кто-то пробовал в недалеком клубе в эту ночь устраивать танцы под гармошку, но как только кончалась полунощница и зажигались старательно сохранившиеся к великому дню самодельные свечи, вставленные в паникадила, и начался пасхальный крестный ход, все радостно присоединились к нему.

И, наконец, столь долгожданный возглас: «Христос Воскресе!» На одном дыхании отвечали: «Воистину Воскресе!» Искалеченные фронтовики и цветущие молодицы, и беззубые старушки, и старики, прошедшие войну 1914 года, задубевшие в скорбных трудах, и пришедшая из клуба молодежь утверждали Воскресшего Христа.

Да простят меня люди, далекие от церкви, это не плод моей досужей фантазии и не желание верующего человека обрядить этот праздник во всенародность.

«Христос Воскресе» звучало в дни войны как всенародный гимн, и если верующие люди воспринимали его как чисто церковное начало, то и прошедшие суровую действительность битвы, и молодая поросль российского народа чувствовали в нем жизнеутверждение, попрание злого начала, победу над смертью. Как она была нужна нам всем! И все лица: и старые, и молодые – становились просветленными, одухотворенными. Ликовали девочки, вывезенные из блокадного Ленинграда, и наши школьные учительницы. Стоял в церковной ограде с палкой в руках и со слезами радости одноногий, с фронта недавно пришедший председатель ближайшего колхоза. Подошли председатели и более дальних – женщины, заменившие на трудовом делании ушедших на войну мужей и братьев. И все христосовались и пели. А кто не пел, восторженно отвечал на возгласы священника: «Воистину Воскресе!»

Можно изуродовать крону дерева, можно его срубить, но если останется маленький росточек – даст он лозу новую, и воспрянет древо тысячелетней традиции.

На праздник пришла зубной врач, эвакуированная из Ленинграда еврейка Фаина. И ее голос звучал в общем порыве. Ибо «несть эллина и иудея» в этот Благословенный День.

Мы все утверждали победу жизни, мы все за вдохновленным Иоанном Златоустом из IV века повторяли его огласительное слово. Так были близки слова из него: «Войдите все в радость Господа своего… постившиеся и непостившиеся, возвеселитеся днесь… никто же да убоится смерти, свободи бо нас Спасова смерть». Ликующая фраза «Воскресе Христос и жизнь жительствует» отвечала всеобщему настроению.

Многие не знали тонкостей церковной службы, но разве в этом главное? Все были согласны в едином необходимом для страждущей нашей страны, исстрадавшегося нашего народа: сегодня ночь восстания из мертвых, восстания желаний, апофеоз Великой Правды и Истины. Это было волнением души, прикосновением к тому Добру, к которому неосознанно тянутся в минуты просветления все называющие себя человеками, это было то, что народ делает единым родом. Не индивидуумы, не винтики машины, пусть и хорошо смазанной, а личности составляют его. Пасхальная служба, крестный ход и освящение куличей окончилось, как всегда, ранним утром. Светлело, на востоке красное вставало солнце – в этот день войны оно играло так, как играет только на Пасху.