Роза Аполлоновна покачивалась в плетеном кресле, подставляя лицо весеннему солнышку.
– Нас утро встречает прохладой… – проурчала она.
Свежий ветерок с моря поигрывал фиолетовыми перышками на ее шляпке, время от времени полистывая томичек Чехова, который уже с полчаса покоился на шелке, нежно ласкавшем подергивающуюся четырехглавую мышцу бедра.
Вдруг ветер подул сильнее, и книга захлопнулась.
– Мерзавцы! – решила подумать Роза Аполлоновна.
Ее никогда не засыпавшее воображение рисовало картину: галантный гусар в эполетах, стройный, с тонкими усиками, с прищуром Жукова и улыбкой Гагарина, длиннопалой рукой пианиста в белой перчатке наотмашь звездит «этих всех» по мордасам, по мордасам… Они умываются кровью и не смеют возражать. Гусар подходит к Розе Аполлоновне, звонко щелкает каблуками, подает ей руку и ведет ее куда-то вверх по склону, потом по бульвару, потом по другому бульвару, потом еще куда-то… Все вокруг улыбаются, кланяются, а изредка встречающиеся «эти» пугливо шарахаются и норовят продолжить свой путь где-то там в сторонке меж кустов. Издалека доносятся будоражащие сонное чувство переливы рояля, перекликаются короткими репликами колокольные звоны. Начинает играть военный оркестр, и гусар подхватывает Розу Аполлоновну за талию, увлекая ее в стремительный поток головокружительного вальса. Ах!
А вверху стройными тройками и пятерками пролетают остроносые самолеты.
С прозрачного кусочка ананаса по тонким и как бы светящимся изнутри пальчикам Розы Аполлоновны потекла и упала на книгу капля. Вторая, похожая на зернышко красной икры, вползла на нижнюю губу и потекла по подбородку.
– Козлы!
Роза Аполлоновна утерлась кружевной салфеткой, заблаговременно сунутой в манжету.
Надо бы выйти на улицу. Но снова видеть эти рожи!.. И все-таки надо бы.
О, да сегодня изумительный день невесть откуда являющихся и кем совершаемых чудотворений! Улица пуста! Неужели и там, за поворотом, не будет «этих»?!
Нет. И на бульваре, и на другом бульваре, и дальше… Нет нигде. И никого.
Роза Аполлоновна отважилась еще раз подумать: она вообще-то не заказывала полного отсутствия кого бы то ни было. Она хотела только, чтобы не было «этих»… Ах вот, замечательно: навстречу идет группа молодых людей, и одетых приятно, и чем-то явно не из «них».
Трое мужчин и две женщины размашисто прошагали мимо, что-то бурно обсуждая то ли на итальянском, то ли на молдавском языке. Пока Роза Аполлоновна соображала, как бы их окликнуть, они уж исчезли.
И опять никого.
Роза Аполлоновна витиевато выматерилась. Громко, на всю улицу. С подвываниями, взахлеб. С кусающимся, сводящим челюсти наслаждением. Любимец улицы черный мохнатый Мухтар хотел было ответить, да поленился.
Уф, отвела душу.
Перед глазами полетели бордовый Булгаков и зеленый Тургенев, черно-белые Роднина и Зайцев, очередь за коврами, театр музкомедии, члены Политбюро во всю стену, очередь за хрусталем, комсомольское собрание, очередь за сосисками, исключение Кудренко, научный руководитель, лихорадочное соитие в Ленинской комнате, куратор из КГБ, поездка на похороны, пьяный муж, поездка в Польшу, беременная дочка, поездка в ГДР, хулиганы из подворотни, костер с печеной картошкой, белые гольфы, Вася-даун, качели под мостом, конфета за щекой, двойка в дневнике, зайчик с барабаном, Дед Мороз под елочкой. И долгий паровозный гудок.
…Березюки, которые через дорогу, первые всполошились. Они же вызвали скорую и полицию.
Розу Аполлоновну увезли под мощный хор из соседского телевизора – мелодию, раздражающую своей самоуверенной решительностью и совершенно чужую, но уже привычную, а потому до умоисступления ненавистную.
Судьба тела осталась неизвестной. О душе госметеослужба Украины в Одесской области тоже ничего не сообщает. Но наблюдатели со станции юных натуралистов видели, как бледный силуэт Розы Аполлоновны, с ускорением вращаясь вокруг маршала Жукова в его цепких объятиях, вышел на околоземную орбиту.
