Годы берут свое. Все меньше остается среди нас тех, кто сражался с фашистами на фронтах Великой Отечественной. Уже к людям преклонного возраста относятся и дети войны, особый статус которых утвержден соответствующим законом. И тем ценнее сегодня их воспоминания об увиденном и пережитом в ту суровую военную пору. В канун 65-й годовщины освобождения Одессы от фашистских оккупантов своими воспоминаниями поделилась с нами коренная одесситка Галина Некрасова. Предлагаем их вниманию читателей.
Одесский концлагерь
Когда стало ясно, что Одессу придется оставить, в городе было проведено минирование важнейших объектов, заводов, фабрик. В их число попала и джутовая фабрика, на которой ткачихой работала моя бабушка, бригадиром наладчиков – мой дед и слесарем – мой отец вплоть до ухода на фронт. Когда фабрику заминировали, из работников фабрики была создана бригада, скажем так – подрывников. В их задачу входило организовать дежурство на пульте и при получении приказа на подрыв нажать кнопку. В эту бригаду входил и дед. На очередное дежурство его сменщик сильно опаздывал. Дед как ответственный человек остался на посту в ожидании. И таки дождался! В помещение ворвались новые хозяева – румыны. Конечно, они догадались, для чего там сидел дед. Почему не расстреляли на месте? Потому, наверное, что оттуда, куда его отвели, путь все равно был только один – на тот свет.
В школе № 110, что на Болгарской улице, был устроен самый настоящий концлагерь. Туда согнали мужчин, старше призывного возраста, и подростков. Каждый день их гоняли разбирать баррикады и расчищать улицы от завалов разрушенных зданий. Но если в концлагерях как-то кормили, даже в Освенциме, говорят, давали 200 граммов хлеба в день, то здесь люди были предоставлены самим себе. Получить кусочек хлеба можно было только, если по дороге на работу сопровождающим колонну женщинам (видно там были их близкие) удавалось прорваться сквозь охрану и передать еду. Причем, они рисковали, по меньшей мере, получить прикладом по голове. Дед рассказывал, что если в колонну попадала, например, буханка хлеба, то получивший ее отламывал себе кусочек и передавал дальше товарищам по несчастью. Несмотря ни на что, люди не теряли человеческого облика.
Был холодный октябрь. Без еды и на холоде люди быстро слабели. Тех, кто утром не мог подняться на работу, вечером уже не было. Румыны говорили, что их отправили в госпиталь, но все знали, что их просто расстреляли.
Тем временем бабушка, прождав два дня и не дождавшись деда, решила выяснить его судьбу. Она и тетя Лида решили, прежде всего, сходить на фабрику, прихватив корзинку с едой. Надеялись, что деда просто задержали на работе. Работницы джутовой фабрики всегда ходили в красных косынках, и бабушка, идя на фабрику, по привычке ее надела. Около фабрики они наткнулись на румынский патруль. Румын подскочил к бабушке, сорвал с головы косынку и начал топтать ногами. Потом со словами «коммунист» навел на нее прицел винтовки. Лида росла и играла с соседскими детьми-молдаванами, поэтому немного разговаривала по-молдавски. Она заслонила собой бабушку и попыталась объяснить, что не «коммунист», а работница фабрики. Румын, видно, понял. Он оттолкнул Лиду, заглянул в корзинку с едой и забрал ее у бабушки. Потом показал рукой «идите назад». Лида пыталась объяснить, что им нужно на фабрику. Тогда румын снова навел на них винтовку. При таком убедительном доводе им пришлось повернуть назад, так ничего и не узнав.
Прошло еще несколько дней. Каждый в семье думал, что деда уже нет в живых, но все делали вид, что он скоро придет. А дед, между тем, быстро сдавал без еды и от холода. Он вообще был больным человеком, «белобилетчиком» из-за хронической болезни почек. А в школе пришлось спать на холодном полу. Через пару недель такой жизни дед понял, что завтра утром уже не встанет, и решился на побег. Надо сказать, что в первые дни пребывания в этом кошмаре совершить побег пытались и другие, но их быстро отлавливали и расстреливали на глазах у остальных. Поэтому смельчаков не стало и побеги прекратились. Но дед подумал: «Какая разница, расстреляют меня сегодня днем или завтра утром!» И рискнул.
В этот день ему крупно повезло. Их отвели разбирать баррикады около оперного театра. Одесситы знают, что в Пале-Рояле и на улице Екатерининской были проходные дворы. Дед их знал. В сумерках, улучив момент, он бочком, бочком в подъезд и далее через проходные дворы убежал так далеко, где его, наверное, и не искали. До темноты дед отсиделся в развалинах дома на улице Гаванной. Потом задворками, перелезая через заборы и прячась в подворотнях от патрулей, к утру добрался домой и из последних сил постучал в дверь.
За прошедшие 60 лет я читала много воспоминаний об обороне Одессы и оккупации, однако ни разу мне не попадались сведения об этом концлагере. Наверное, рассказать было некому. Возможно, ни один человек не выжил в тех чудовищных условиях. Это тем более вероятно, что, по просьбе деда, бабушка связалась с помощью записок в куске хлеба с его двумя приятелями по несчастью, которые очень помогали ему выживать. Ей удалось даже получить их адреса. Но ни после освобождения Одессы, ни после окончания войны по этим адресам никто не ответил.
В оккупации
Скажу сразу, с немцами мне близко сталкиваться не приходилось. В детских яслях и детсаду завода «Профинтерн» (позже завод «Запчасть») фасадами выходящих на улицу Ударников, а дворами – на огороды, т.е. к нашему дому, располагалась румынская воинская часть. Огороды они использовали в качестве стрельбища. Каждое подразделение имело свой участок, так что все поле было утыкано мишенями, очертанием напоминавшими человека. Выходить со двора было опасно. Могли подстрелить.
Приближался Новый, вероятно, 1943 год. Я все время надоедала бабушке: «Когда же придет Дед Мороз?» Незаметно для взрослых выскакивала во двор и выглядывала за калитку. И вот в одну из моих вылазок, наконец, я его увидела. Он стоял посреди огорода, недалеко от дома. Я радостно помчалась к нему, выдернула из земли и с криком «Бабушка, он пришел!» поспешила домой. Помню, когда бабушка увидела меня с мишенью в руках, она схватилась за сердце и не могла сказать ни слова. А когда во двор ворвался рассерженный румынский офицер и стал что-то кричать на своем языке, я поняла, что с Дедом Морозом вышла промашка, и спряталась под столом
Объясняться с офицером пришлось тете Лиде. В благодарность за то, что офицер дал команду прекратить стрельбу, чтобы меня не убить, бабушка пригласила его зайти погреться. Офицер заходил часто. Садился на кухне около теплой плиты и дремал. А на плече у него устраивался наш кот Мурчик. Наверное, офицер был хорошим человеком, потому что к плохим наш Мурчик не подходил. Потом офицер перестал заходить. То ли стало тепло, то ли перевели куда-то.
Разведчики
Когда отступающие немецкие части заняли Одессу, сменив бежавших румын, город притаился. Немцы издали приказ, чтобы и днем и ночью были открыты ворота дворов, парадные в домах и даже двери квартир. Одесситам не нужно объяснять, что наш город был, есть и всегда будет чемпионом по скорости распространения слухов и созданию паники. Никто из наших знакомых приказа не видел, но говорили, что немцы будут ходить по дворам и расстреливать жителей, что будут угонять молодежь в Германию и минировать дома, чтобы сравнять Одессу с землей. Все это могло оказаться кошмарной правдой, если бы не стремительное наступление Красной Армии. Понятно, что после такой информации двери нашего дома были наглухо закрыты.
Вечером 8 апреля, когда стемнело, в наши двери тихо постучали. Все замерли на месте. А вдруг показалось? Постучали второй раз, настойчивее. В квартире началась паника: бабушка просила дядю Сережу спрятаться под кроватью, мама запихнула меня в шкаф. А больной дед спал в дальней комнате и ничего не слышал. Когда громко постучали в третий раз, женщины пошли открывать, принимая удар на себя. Последовал разговор: «Кто там?», «Свои», «Кто свои?», «Красная Армия. Разведчики». Дверь открыли – и в комнату вошли два обросших щетиной мужика в ватниках и со звездочками на ушанках. Объятия, поцелуи, слезы радости я уже видела своими глазами, выскочив из шкафа. Тетя Лида спросила стоявшего впереди, по виду командира: «Дяденька, как Вас зовут?» – «Андрей». И тогда от полноты чувств тетя пообещала: «Будет сын – назову Вашим именем!» Бабушка бросилась к плите разогревать чай. Но разведчикам было не до чая. Они спешили по спецзаданию. Оказалось, конный разведотряд, ожидая наступления темноты, весь день скрывался в окрестностях нашего дома и попутно вел наблюдение. Выяснив, что немцев в доме нет, они рискнули зайти, чтобы уточнить дорогу в село Нерубайское. Им повезло. Дорогу у нас знали все. За Нерубайским, в селе Малая Фомина Балка, жил старший брат бабушки. Этот путь по улице Балковской, под Пересыпский мост, по Хаджибейской дороге и далее пять километров вдоль Хаджибейского лимана много раз проделывал каждый из нас. Но в городе еще были немцы, а встреча с ними могла помешать выполнению задания.
Тогда Лида вызвалась, точнее, напросилась показать им окружной путь через Слободку и Усатово.
Почему тетя Лида, девятнадцатилетняя девчонка, младшая в семье? Во-первых, старшие никогда не пробовали садиться на лошадь, а она была неплохой наездницей. Во-вторых, надо было знать тетю: отчаянная и своевольная, она жаждала приключений. И они отвечали ей взаимностью – всегда ее находили. После войны она сменила лошадь на «железного коня». Стала чемпионкой и рекордсменкой Советского Союза и Украины по мотокроссу и шоссейным мотогонкам. Одесситы старшего возраста, наверное, помнят такой аттракцион: в Городском саду на Дерибасовской стоял шар из толстой проволоки. В нем мотоциклисты выполняли разные рискованные трюки. С ними наравне работала единственная на весь Союз женщина, как и мужчины выполнявшая мертвую петлю. Конечно, читатель догадался, это была именно она – моя тетя Лида.
Короче, не слушая увещеваний родни и не принимая возражений разведчиков, тетя оделась, вскочила в седло и растворилась с отрядом в ночи. Вернулась она на следующий день в сопровождении разведчика. Он забрал лошадь и поскакал обратно. Тетя на расспросы не отвечала. Сказала только, что туда добрались нормально, а на обратном пути их обстреляли. Но обошлось. Видно было, что тетя «не в себе». А вечером, не выдержав, рассказала о том, что видела в Нерубайском. Отступающие фашисты согнали в церковь и расстреляли в ней местных жителей: женщин, детей и стариков. Пожилой разведчик не пустил ее в церковь, сказав: «Деточка, тебе не стоит туда идти!» Но видно рассказов разведчиков об увиденном было достаточно, чтобы повергнуть тетю в шоковое состояние. Говорили, что фашисты соорудили из трупов пирамиду и на ее вершину посадили мертвого священника.
Мы не знаем, какое задание было у разведчиков, выполнили они его или опоздали, но история на этом не заканчивается. Одесса бурно праздновала свое освобождение. Утром 11 апреля, когда взрослые еще отсыпались после праздничных гуляний, я увидела, что к нам во двор въезжают одна за другой две крытые машины «студебеккеры». За рулем первой из них я увидела немца, страшно перепугалась и с криком «Немцы, немцы!» бросилась в дом. Я не ошиблась. Водителями обеих машин были немцы, но пленные. Это стало понятно, когда за машинами во двор въехал весь конный отряд. Машины – боевые трофеи разведчиков были доверху загружены различными продуктами. Часть из них досталась и нам, и соседям. Разведчики где-то раздобыли и привезли огромный котел, разложили вокруг него костер и нагрели воду. В летней кухне натопили плиту и устроили баню с парикмахерской. Вымытый, побритый и подстриженный «дяденька»-командир оказался совсем молодым парнем, как и подавляющее большинство его бойцов. Чистые и накормленные разведчики отсыпались. Спали на кроватях, на составленных вместе стульях, на полу и у нас в комнатах, и у соседей.
Женщины в это время стирали. Весь двор был увешан военной формой и бельем. А мы – трое дворовых детишек - вертелись около машин. Кто-то заметил, что в щелях между досками кузова застряли кусочки сахара, нечаянно кем-то рассыпанные. Тогда, вытащив соломинки из конской кормушки, мы извлекали ими эти кусочки из щелей и ели. Лучше вкуса того пропыленного дорогами войны сахара я не припомню. Сахар-рафинад навсегда у меня ассоциируется с освобождением Одессы.
Еще запомнился такой эпизод. На крыльце стоит шеренга сапог, а пленные шоферы – молодые ребята – их чистят. Потом вижу их плачущими, и из разговоров взрослых понимаю, что они просят командира оставить их в отряде денщиками. Но это было невозможно. Пленных надлежало сдать на пункт сбора. Им собирают еду, дают одеяла и другие необходимые вещи, прощаются, ободряюще похлопывая по плечу, и под конвоем двух разведчиков уводят.
Засобирались в путь и разведчики. Вечером накрыли у нас в большой комнате стол. Размерами стол был с теннисный, но поуже, да еще выдвигался с двух сторон. Места хватило всем. Командир поблагодарил за этот вечер, который они провели в семейном кругу. На прощанье попросил адрес. Сказал: «После войны напишу, узнаю, выполнила Лида свое обещание или забыла».
Проснувшись утром, я увидела опустевший двор. Как вещественное доказательство того, что все это мне не приснилось, остался котел. Его поставили под водосток для сбора дождевой воды. И в летнее время котел служил на радость нам – детворе мини-бассейном еще долгое время.
К сожалению, у этой истории печальный конец. Прошел почти год. И вдруг приходит письмо: «Разбирая бумаги командира, нашли Ваш адрес. Сообщаем, что наш командир капитан Андрей Шманенко погиб смертью храбрых». Все были очень опечалены. Тетя Лида взяла семена цветка, который у нас назывался ночной красавицей, и отослала их с просьбой посадить семена на могиле Андрея. А рядом с адресом приписала: «Уважаемая цензура, открывайте аккуратно. Внутри семена». Прочитав такое письмо, цензура семена пропустила. В самом конце войны мы снова получили письмо. Разведчики писали: «К сожалению, Вашу просьбу исполнить не смогли. Мы уже далеко от места, где погиб наш командир. Но мы посадили семена на могилах наших недавно погибших товарищей».
Тетя Лида свое обещание выполнила. Ее сына зовут Андрей.
