Синим ранним утром ошвартовались в Генуе у каменного причала Понте Спиноло. Механик Виктор Викторович, которого все в экипаже за мальчишеский рост называли просто ВикВик, вышел на палубу полюбоваться панорамой старого города.
От самой воды поднимались вверх дома и лестницы, палаццо и соборы – серебристо-серые и цвета слоновой кости, кремовые и бежевые, палевые и тиковые – все оттенки желтого, которые ВикВик хорошо знал по колерным атласам судовых красок. Выше, за крышами, куполами и шпилями старого города, на зеленых холмах угадывались светлые и нарядные дома новых районов, а на вершинах гор уже сияли под первыми лучами солнца белые стены и зубчатые башни средневековой генуэзской крепости.
Сколько раз доводилось бывать в Генуе, а ВикВик все не переставал удивляться, как ей удается, несмотря на многовековой возраст, оставаться такой очаровательной, и не мог понять, в чем секрет вечной молодости этой ухоженной средиземноморской красавицы. Сестра Одесса по сравнению с ней – босоногая девчонка.
Стоянка займет недели две, так что домой они придут в конце октября. В золотой одесской осени уже будут хозяйничать чужие холодные дожди и разбойные бореи от норда. Они будут сбивать последнюю листву в санаторных парках над морем, хлюпать под подошвами прохожих, день и ночь шелестеть под колесами машин и превращать пешеходные дорожки в новых районах в сплошные непроходимые лужи.
Припортовая улица Сотторипа через галерею портиков привела его на Виа Сан-Люка. Дома на улице Святого Луки смотрятся друг в друга на расстоянии пяти шагов. Первые этажи – сияющая череда витрин магазинов, где можно купить все, что душе угодно, по договорным ценам. Неожиданно внимание моряка привлекла витрина «Ландзарони» рядом с музыкальным магазинчиком. За стеклом висели старинные гравюры и красовались среди кораллов модели парусников. Сколько раз ходил по Сан-Люка, а эту витрину видел впервые. Из спортивного интереса шагнул внутрь.
Над дверью звякнул колокольчик. Появился старик-хозяин. Он показался ВикВику не от мира сего – седые волосы убраны сзади в косичку, одет в кожаный жилет и штаны до колен, на ногах – туфли со старинными пряжками. На стеллажах громоздились до потолка древние книги, на стенах висели карты, гравюры с изображениями морских сражений, а на столах – вперемежку корабельные приборы, морские редкости и макеты парусников в бутылках из-под ямайского рома.
У ВикВика глаза разбежались. Ему и раньше нравилось копаться в развалах старых книг, листать альбомы с видами заморских стран, рассматривать картины средневековых городов с красочными геральдическими щитами –вдыхать морской запах старушки Европы. И вот все это богатство перед ним.
Хозяин не возражал. Он стоял рядом с моряком, заглядывал через его плечо, а потом вдруг поинтересовался, не «одессито» ли его гость. Услышав «да», старик неожиданно и довольно сносно заговорил по-русски: «Тогда у меня есть для вас кое-что». Из задней комнаты он вынес тяжелую папку в твердой обложке с золотым тиснением. Потускневшие от времени буквы складывались во французские слова, и среди них сразу бросилось в глаза знакомое и родное – «Одесса».
Старик протянул папку ВикВику, расстегнув медные застежки. Механик открыл ее, и у него перехватило дыхание. Как истый одессит, влюбленный в свой город, он не мог оторваться от удивительного альбома. Листы картона сохраняли планы и чертежи Одессы, форштадт за форштадтом, год за годом: проекты домов, соборов, присутственных мест, гравюры с видами улиц, тончайшие рисунки решетчатых оград, балконных перил, флюгеров, ворот.
Прекрасные виды совершенно незнакомой Одессы поразили механика: такого города он не знал, хоть и родился в нем.
– Такой они видели ее, о такой мечтали, – пояснил старик.
– Кто – они?
– Первостроители. Деволан, Дерибас, Ришелье, Ланжерон… Впрочем, позвольте представиться: потомок графа Ланжерона.
Старик сообщил, что был в Одессе в 1919 году, а его брат был морским офицером.
– Его чекисты расстреляли как дворянина, но он успел передать мне драгоценную папку и велел хранить ее, пока не придет время. Тогда все перепуталось и без конца стреляли. Разрушали все, будто торопились уничтожить свое прошлое. Я до сих пор не понимаю, зачем потомку Дерибаса надо было стрелять в потомка Ланжерона… Но сейчас другое время, не так ли?
…Оставшиеся дни до возвращения в Одессу ВикВик выдержал с трудом. Каждый моряк после дальних странствий горит нетерпением увидеть родной порт. Но механик к тому же вез бесценный подарок, который хранил в себе не только тайну красоты Одессы, но и секреты ее ренессанса. Он представлял себе, как в городе обрадуются этому дару: смотри и делай! Старик с Виа Сан-Люка поставил одно условие: владельцем сокровища может стать тот, кто точно скажет, кем и когда осуществится задуманное предками. Ему старик велел передать «Слово» – оно поможет в благородных делах.
Осенняя Одесса встретила дождем, барабанившим по ступеням парадной городской лестницы. А на приморских склонах еще буйствовал листопад – трепетала под дождем последняя зелень вперемежку с октябрьским багрянцем. Дождь не прекратился и на следующий день. Но ВикВик бережно упаковал драгоценный альбом и поднялся из порта в город.
В приемной учреждения с часами девушка приветливо улыбнулась моряку и придвинула к себе протянутый им сверток. Но ВикВик сказал, что ему надо видеть самого главного начальника – это передано для него. Девушка сразу потеряла к посетителю интерес и сказала, что самого главного нет, его заместителей тоже нет на месте – кто в командировке за границей, кто на объектах, а кто на совещании. Она отправила моряка к первому помощнику главного начальника. Тот выслушал его с вежливым вниманием и сказал:
– Повторите, пожалуйста, в чем суть вашей просьбы?
ВикВик объяснил, что он пришел не с просьбой, а привез из побратимской Генуи ценный дар городу, который может изменить его судьбу. Но отдать дар он может при условии, что ему скажут, кто и когда воплотит начертанное в проектах в жизнь.
– Что вы имеете в виду? – спросил помощник.
Перед таким явным непониманием ВикВик даже растерялся, но все же решил не сдаваться. Он раскрыл папку и сказал:
– Ну вот, к примеру, надо эти решетки вернуть на место? Видите, вот такие они были у дворца Воронцова… у казенного дома на Канатной…на даче Маврокардато на Французском бульваре…
– Хорошо, оставьте, – согласился первый помощник.
ВикВик напомнил условие: он сможет передать папку только тому…
– Ну, дорогой, этого вам никто не скажет, – вежливо прервал моряка помощник. – Знаете, сколько еще людей живут в аварийных домах?
«Ну вот, опять, он бы еще о подвалах вспомнил, – подумал механик с тоской. – Построено уже две новые Одессы, а люди все еще живут в домах, которые вот-вот упадут, и в подвалах. Вечные они, что ли?»
Между тем помощник заученно просвещал непонятливого посетителя, нанизывая скучные слова: сессия… фонды… согласовать… утвердить… строительные возможности… Он даже не скрыл радости, когда посетитель объявил, что не может оставить дар в учреждении.
Несколько дней ВикВик ходил по инстанциям. Но везде – у архитекторов, проектантов, строителей – он слышал одни и те же мертвые слова: не наша компетенция… генеральный план… согласование…нет средств…нерентабельно… Правда, в одной строительной организации ухватились было за папку, но сказать, «кто и когда», тоже не могли.
Под нескончаемым дождем ВикВик бродил по Одессе. Она казалась ему брошенной, и от жалости к ней сжималось сердце. А он-то думал, что осчастливит ее, и она снова станет «самой-самой» красавицей, столицей Черного моря, как называют ее моряки многих стран. Но вокруг все было по-осеннему угрюмо, и, казалось, что солнце так и не пробьется сквозь дождливую унылую пелену.
ВикВик бродил по обветренным дачным фонтанским переулкам, где в оградах прятались от ливня воробьи, а мокрые стволы плодовых деревьев пахли смолой и вишневым вареньем. Сквозь шум дождя он слушал неумолчный гул моря и зовы маячного наутофона.
…В большом квадратном здании на главном проспекте его доброжелательно выслушал внимательный человек в безукоризненном костюме с галстуком и уверенно пообещал помочь. ВикВик уточнил, что он не обращается за помощью и еще раз пояснил цель своего визита. Но когда моряк сказал, что оставит бесценную папку в дар городу, чиновник вдруг испугался:
– Это не к нам! Какие подарки, что вы? Вам надо в учреждение с часами…
Круг замкнулся. «Может, я не к тем людям попадаю? – тоскливо думал механик, шлепая по лужам. – А где-нибудь рядом есть те, которые могут сказать конкретно, «кто и когда», и только ждут «Слова». Но где они?»
Он поехал в редакцию к знакомому журналисту. Тот с живым интересом перебрал все листы картона и страницы альбома и предложил написать об этой истории. ВикВик отказался, потому что не считал себя писателем. К краеведам ему не советовали обращаться: те враждуют между собой, ловя друг друга на ошибках и неточностях.
Журналист повел ВикВика к знакомому художнику. Тот обитал в мастерской в старом переулке, по которому в незапамятные времена ходили лейтенант Шмидт, Вера Инбер, Паустовский, Багрицкий… Художник был родом из Санкт-Петербурга и считал Питер самым неповторимым городом на свете, но Одесса ему вполне подходила как невеста. «Только надо бы ее хорошенько украсить к свадьбе», – шутил он. Художник загорелся идеей ставить флюгеры на слепых башнях, восстанавливать старинные фонари на Дерибасовской и чугунные решетки, которые когда-то украшали ворота особняков на Французском бульваре. Так что генуэзский альбом для него – счастливейшая находка.
В полутемном подвале, заваленном грудами мрамора и металла, ВикВик увидел большого рыжебородого человека, который прыгал с паяльником вокруг какой-то железной конструкции и вопил, что сегодня у него вдохновение. Раскрыв альбом, художник потерял дар речи. Пока ВикВик пересказывал историю подарка, он молча перекладывал листы, изредка вскрикивая и мрачнея все больше.
– Я уезжаю, парни, – сказал он вдруг замогильным голосом. – Меня выселяют и грозятся привлечь. Прописка, то да се. Такие дела.
На него было больно смотреть. «Неужели нельзя помочь человеку, который в силах многое сделать для Одессы? – думалось ВикВику. – Или равнодушие к судьбе города стало характерной чертой наших властей?».
ВикВик уходил в очередной рейс. Сокровище, которое оказалось никому не нужным, он забрал с собой. Вот ведь как: оказалось некому «Слово» сказать.
Через несколько месяцев он вновь оказался в Генуе. Пришел с драгоценной ношей на улицу Святого Луки. Старик из «Ландзарони» выслушал его с грустью в глазах и сказал:
– Значит, мне показалось, что пришел тот час. Еще не время…
