Танки уже так близко, что видны их стволы. Помимо воли Семену, до боли сжавшему скулы, казалось, что сейчас фашистский наводчик целится именно в него. Ему уже было знакомо вязкое чувство очерченной неопределенности, неотвратимой опасности. Кто не способен его подавить, ищет укрытия, спасения, и, как правило, теряя самообладание, не находит его. По коже побежали мурашки. Кто-то, не подвластный воле, приказывал: «Ищи укрытие». Это значит – бежать? Нет! Бегущего всегда бьют наверняка. Не побежал комбат. Знал, что фашисты, укрывшиеся за броней, только и ждут, чтобы им показали спины. Передний «тигр» остановился, пыхнул пламенем в небо, будто хотел показать остальным, что им нечего бояться. Остальные, как бы ощупью, крадучись приближались к нему. А за ними колеблющимися шеренгами широким шагом двигались автоматчики.
Когда Субботин сощуренным взглядом уже различал сварочные швы на крупповской броне ведущего танка и черный крест в белой каемке, сорокапятки дружно ударили по «тиграм». Но лобовая броня легко выдержала «клевки» снарядов, и стальные коробки надвигались на не успевших как следует окопаться стрелков. Субботин, кусая губы, тревожно глянул на Соколова, упершегося жилистыми руками в сухую, горячую землю, и крикнул:
– Неужто растерялись? Давай, Сергей, за мной! Гранатами надо, гранатами!
Инстинктивно пригибаясь, он побежал с холма туда, где, прижатая огнем из дзота, обреченно лежала третья рота. Соколову махнул рукой – слева обходи.
«Тигры» замедлили ход, поджидая поотставшую пехоту, и открыли нестройную стрельбу.
Субботин никогда еще не бегал так быстро, и теперь ничего не было для него важнее в жизни, чем достигнуть того, с ярким чертополохом, бугорка у поворота дороги, откуда он сможет метнуть прицельно гранату.
Когда упал, распластавшись за бугорком, с левого фланга заклекотал пулемет, отсекая жавшуюся к «тиграм» пехоту. Открыли огонь пэтээровцы. Пули пробили бронь головного «тигра», и его начали окутывать струйки дыма. Танк загорелся, из приоткрывшегося люка вырвался яркий сноп пламени. Оно начало лизать броню. Значит, Соколов успел. «Умница», – похвалил его мысленно Семен и, приподнявшись, бросил гранату в «тигра», начавшего разворачиваться, минуя подбитый танк. И в тот же миг земля ушла из-под него. Падая, ощутил тупой удар в шею. По голове застучали комья пересохшей земли. Пошевелил ногами, руками. Приподнялся на колени, потрогал шею. Во всю ладонь заалела кровь. Боли не ощущал.
Пулемета уже не было слышно. На левом фланге, ближнем к лязгающим «тиграм», наши солдаты начали отползать на ровное место. Это же гибель! Превозмогая боль, поднялся во весь рост и побежал туда. Понимал, всякое могло случиться. Но фронтовики знают, на передовой командиру нужно было рисковать. Часто рисковать. Даже если он и не был от природы храбрым. Ведь с него – главный спрос!
– Назад! Приготовить гранаты! Горючкой жечь! Гранаты! – закричал комбат, приблизившись к «пластунам».
Бойцы, конечно, увидели его, кое-кто, может, и слышал. Но главное – все вернулись в неглубокие ячейки.
– Отсекайте пехоту! Пулемет! Где пулемет? – кричал комбат. Но тут же осекся, увидев опрокинутый взрывом «станкач». Кинулся к нему, установил у воронки из-под снаряда и застрочил короткими очередями. На правом фланге зачадил «тигр». Это ударили танкисты гвардии старшего лейтенанта В. Иванова. Еще один «тигр» развернулся боком, от него потянулся густой дым. Третий клюнул стволом в землю, завалившись в глубокую воронку. Немецкие танкисты торопливо, как тараканы, вылезали из люков и тут же падали, сраженные пулями гвардейцев.
Уцелевшие «тигры» начали отходить. Умолк дзот, простреливавший дорогу, накрытый снарядом. Наступал тот момент, когда противник не мог действовать организованно и начал поддаваться панике. Самое время поднимать роты. Комбат встал из-за пулемета, закричал:
– Батальон! В атаку! За Родину!
– В атаку! За Родину! – донеслось со всех сторон.
Гвардейцы, выравнивая цепи, за подоспевшими тридцатьчетверками устремились к Мариновке.
К Субботину подбежал Петро Каверзнев, протянул какую-то бумагу:
– Комбриг передал…
Семен не расслышал дальнейших слов ординарца. В глазах потемнело, подкосились ноги. Откуда-то издалека донеслось:
– Что с вами, Семен Михайлович?
– Передохну секунду и…
Каверзнев заорал:
– Вы же ранены, шея в крови! Как я не заметил?
Он достал бинт, перемотал раз-другой шею.
– Не паникуй! Вот и все, в глазах – ясно. Что передал комбриг?
– К вечеру чтоб в Мариновке быть.
Подбежал запыхавшийся Соколов, поднял густые брови, выпалил:
– Рота Бурлаченко зацепилась за окраину Мариновки. Немцы жутко огрызаются:
– Где Еремеев?
– Ранен в руку. Разрывной. Сильно кость раздробило. «Тек-то» значится.
– Жаль. Ой, как жаль, дорогой «Тек-то» (так в шутку звали в батальоне Соколова).
– Ты-то сам ранен, Сеня.
– Ерунда. К вечеру надо быть в Мариновке. Это приказ комбрига!
Каверзнев между тем привел командира санитарного взвода старшего лейтенанта медицинской службы Мишу Кузьмина, который только-только отправил группу тяжелораненых в тыл.
Миша сделал комбату перевязку, и сказал:
– Дело серьезное, отправляйтесь в тыл, комбат.
Субботин отреагировал на это вопросом:
– Сколько раненых?
– Уже пятьдесят, – ответил Кузьмин, устало вытер лоб, и, поправив каску, сказал: – Мне уже бежать надо.
– Беги, дорогой, спасибо, – сказал Семен, как можно ласковее.
Спустя многие годы Семен Михайлович с теплотой рассказывал об этом удивительно чутком, нежном и в то же время бесстрашном человеке. Он, смоленский паренек, мечтал стать врачом с детства. В 1938 году поступил в Ленинградское военно-медицинское училище. Но, еще не окончив его, в 1940 году Михаил Кузьмич участвовал в боях с белофинами на Карельском перешейке. Оказывать помощь раненым приходилось на переднем крае в тяжелых условиях – на морозе в 40 градусов. Здесь будущий военфельдшер получил первое боевое крещение.
Война с фашистской Германией застала Михаила Кузьмича на литовско-германской границе. Воинская часть, где он служил, уже на рассвете 22 июня 1941 г. вступила в бой. Под градом пуль и осколков молодой военфельдшер оказывал помощь первым раненым. А в начале июля он сам получил тяжелое ранение и был отправлен на лечение в глубокий тыл страны. Когда раны зажили, Кузьмина назначили командиром санвзвода стрелкового батальона 363-й стрелковой дивизии, которая вступила в бой в декабре 1941 года, участвуя в контрнаступлении советских войск под Москвой. В этих боях он проявил себя смелым и мужественным медиком, вынес из-под огня противника 47 тяжелораненых бойцов с их оружием. Оказал медицинскую помощь сотням однополчан.
Затем были тяжелые бои на Калининском, Северо-Западном. Сталинградском, Донском, Южном, 2-м и 3-м Украинских фронтах. Там Михаил Кузьмич под непрерывным огнем противника оказывал медицинскую помощь бойцам на переднем крае, выносил тяжелораненых воинов с их оружием с поля боя.
В январе 1943 года, будучи командиром санитарного взвода, старший лейтенант Кузьмин вынес из-под огня тяжелораненого Героя Советского Союза С.Н. Майского, оказал ему первую помощь и эвакуировал в санчасть. За проявленный героизм и вынос с поля боя свыше 150 тяжелораненых советских солдат и офицеров М.К. Кузьмин был награжден орденами Ленина и Красной звезды, многими медалями.
М. Кузьмин участвовал в освобождении Венгрии, Австрии и Чехословакии. В одном из тяжелых боев в апреле 1945 г., при выносе очередного бойца с пробитыми пулями ногами, Михаил Кузьмич был сам тяжело ранен – лишился левой руки. В Ленинградском военно-медицинском музее хранится его куртка с окровавленным и пробитым левым рукавом, как свидетельство героического подвига медика.
В мирные будни он прошел путь от аспиранта кафедры истории медицины до руководителя этой кафедры. И не случайно в основу его докторской диссертации легли исследования в области истории советской военной медицины, подвигов медиков на полях сражений. Труд ученого-медика М.К. Кузьмина отмечен орденами «Октябрьской революции» и «Знак почета».
Комбату Субботину пришлось воевать вместе с М.К. Кузьминым около двух лет.
После перевязки Субботин приблизился к батальону, можно сказать, на локтевую связь. Бой шел на окраине Мариновки. Зловещими кострами пылали хаты, сараи, подожженные фашистскими факельщиками. Ветер бросал к закрытому дымом и гарью небу веера искр. Не стихал гул разрывов снарядов, мин, рев моторов. Непрерывно строчили пулеметы, стучали автоматы.
К комбату подбежал повеселевший Каверзнев, доложил:
– Связь с бригадой есть!
Субботин доложил комбригу обстановку.
– Не снижай темпа! В Мариновке встретимся! – бодрым голосом прокричал тот.
Субботин в наступивших сумерках, где ползком, где короткими перебежками «обходил» боевые порядки батальона. Общение с людьми подбадривало их. Когда видел перед собой уже пожилого солдата или сержанта, обнимал его и благодарил: «Спасибо, отец, спасибо».
А пулеметчика гвардии рядового Мозгового Александра Ивановича, получившего боевое крещение под Сталинградом, комбат крепко обнял и поцеловал. Он обеспечил выдвижение второй роты к переднему краю обороны немцев, ведя меткий огонь. До 50-ти фашистов уничтожил сталинградец. После боя комбат представил его к медали «За отвагу».
Постепенно сопротивление немцев ослабевало, и батальон все увереннее пробивался от окраины Мариновки к центру деревни на своем направлении. Этому во многом способствовало тесное взаимодействие с танкистами. Они сражались, как истинные герои. Танк гвардии лейтенанта А. Харченко первым ворвался на передний край обороны противника и начал крушить его гусеницами. Меткий огонь из пушки и пулемета вел гвардии сержант Георгий Арутюнян. Гвардейцы уничтожили противотанковое орудие, станковый пулемет с расчетом и до 40 фашистов. Три вражеские пушки открыли огонь по танку, но он продолжал атаку, сея панику среди гитлеровцев. И все-таки снаряд угодил в танк. Он загорелся. И тогда пылающая машина, как факел возмездия, понеслась в самую гущу поднявшихся в контратаку фашистов. Гвардии лейтенант А. Харченко погиб смертью героя. Гвардии сержант Г. Арутюнян и механик-водитель
П. Толстоусов, вытащив из танка убитого командира, продолжали отстреливаться от наседавших врагов, пока не подоспели на выручку товарищи.
С другого фланга в Мариновку ворвался танк гвардии лейтенанта А. Брехова. На высокой скорости он раздавил полубатарею пушек с прислугой. Попав под перекрестный огонь врага, танк был поврежден. Однако Брехов не растерялся. Он приказал экипажу покинуть машину и занять круговую оборону. Гвардейцы продержались до подхода пехоты, уничтожив до тридцати гитлеровцев. Отважно сражался механик-водитель танка гвардии старшина Козлов Василий Федорович. Он только гусеницами раздавил 8 гитлеровцев, 1 пулемет, 2 миномета.
Мужество танкистов поднимало атакующий порыв пехотинцев. Они уверенно продвигались вперед. Вслед за танком гвардии лейтенанта Харченко наступало отделение сержанта Т. Круть. Гвардейцы уничтожили до двадцати гитлеровцев, и, закрепившись на выгодном рубеже, отбили контратаку, удержали его до подхода всей роты.
Стойкость в бою проявил гвардии рядовой Н. Ерченко. Прикрывая маневр, он один остался в окопе. Фашисты, почувствовав, что на этом участке ослаб огонь, усилили натиск. На окоп гвардии рядового Ерченко надвигался танк. Солдат не струсил и, выждав удобный момент, метнул гранату. Танк дернулся под взрывом и замер. Фашисты покинули подбитый танк и решили взять смельчака живьем. Гвардеец затаился в окопе, подпустил фашистов на близкое расстояние и огнем из автомата уничтожил весь экипаж.
Невозможно перечислить все подвиги однополчан Субботина. За мужество и воинское мастерство, проявленные в боях в районе Мариновки, более 200 отличившихся гвардейцев бригады были награждены орденами и медалями.
