Комбат и комбриг простились, крепко обнявшись. Танкисты передвигались в новый район.
Командир бригады гвардии подполковник Г.П. Барладян, перегруппировав силы, разрешил дать отдых третьему батальону. Бойцы валились с ног там, где застала их команда. Но недолго пришлось поспать. Поступил приказ на марш. Августовской звездной ночью гвардейцы выдвинулись к высоте со странным названием – Саур-Могильская. Здесь враг сильно контратаковал и ему удалось потеснить некоторые части наступавшей там 5-й ударной армии. Утром Субботин, по сути с марша, повел батальон в бой.
Гитлеровцы оказывали ожесточенное сопротивление. Горела земля! Стонала земля – тяжело, утробно! От сплошных взрывов низкое небо заволокло желто-бурым дымом. За ним не видно было самолетов, крутивших ревущую карусель почти над верхушками деревьев, в дрожи ронявших запыленные листья. Казалось, наступила ночь и солнце исчезло с еще совсем недавно голубевшего неба навсегда. Высота господствовала над местностью, и с нее все вокруг просматривалось и простреливалось. Нельзя было поднять головы. Фашисты, глубоко врывшиеся в окаменелый грунт, не жалели снарядов и патронов. Батальон Субботина не мог подвинуться ни на метр.
Комбриг Барладян вызвал на связь. Явно нервничая, спросил:
– Третий, долго еще лежать будешь? Может, подушку прислать?
Субботину хотелось так же резко ответить: ты разве не видишь, что делается, но он понимал, что на Барладяна «давят» сверху, как и он на него, потому подчеркнуто спокойно произнес:
– Встану – людей напрасно потеряю. Кумекаю, что предпринять.
– Высоту надо брать! Брать, ты понял?! Вот и все твое кумеканье.
– А чего не понять. Все яснее ясного.
– Ну и действуй! Не медли, третий! Прошу! Приказываю!
Быстро работая локтями, Субботин, обливаясь потом, пополз за небольшой бугорок. Отсюда было удобно наблюдать за подступами к подножию высоты. Над самой головой прошелестел снаряд, будто железной метлой провело по асфальту. А бугорок прострочила очередь разрывных. Вздыбленная пулями земля посыпалась в пробитую осколками немецкую каску. Комбат брезгливо отшвырнул ее, и сосредоточенно, напряженно думал, какое самое верное решение принять. Рядом засопел подползший Петро Каверзнев и, положив перед собой автомат, начал накладывать бруствер, ловко орудуя лопатой.
– Зови Соколова! – приказал комбат и тут же услышал:
– Здесь я, Семен. А лучше бы там был, – Соколов махнул рукой на высоту и добавил свое неизменное:
– Так-те, значится.
– Легок ты, Серега, на помине. Как раз вариант созрел.
В это время в батальон прибыл гвардии старший лейтенант И.С. Кононов, офицер из политотдела бригады. Это был опытный политработник, встретивший войну в 1941 году подо Львовом. Он обладал удивительной способностью располагать к себе людей, взволновать их задушевным словом. Часто политработник рассказывал о воинском долге, присяге, Боевом Знамени, о подвигах воинов второго гвардейского механизированного корпуса. На этот раз он принес несколько листовок, написанных от руки, о подвиге комсорга из 4-й гвардейской механизированной бригады гвардии младшего лейтенанта Сергея Кунакова. Воины этой бригады вели бой рядом с батальоном Субботина, пробиваясь к Саур-Могильской, которую гвардейцы уже переименовали на свой лад в Саур-могилу. Их, как и бригаду Барладяна, контратаковали танки и пехота противника. Казалось тогда, превосходящие силы врага вот-вот опрокинут вынужденных занять оборону гвардейцев.
В критический момент комсомолец гвардии младший лейтенант Сергей Кунаков, обвязавшись гранатами, пополз навстречу танкам. Вырвавшаяся вперед огнедышащая стальная громадина надвигалась на смельчака. Еще каких-то десять метров, и его беспощадно разомнут тяжелые траки. И в этот момент комсорг встал во весь рост и бросился под фашистский танк.
Подвиг, совершенный отважным офицером на глазах у гвардейцев, потряс их и удесятерил силы. Они не пропустили врага через свои позиции и, контратаковав, заставили его отойти.
Слушая рассказ генерал-лейтенанта Субботина о том бое, я невольно вспомнил слова Шиллера: «Мужество растет с опасностью: чем туже приходится, тем больше сил».
Гвардии младший лейтенант Сергей Кунаков был посмертно награжден орденом Ленина.
Гвардии старший лейтенант И. Кононов, встретившись с Субботиным, доверительно сказал, что в политотделе бригады о нем сложилось хорошее мнение. Он попросил передать листовки по цепи и, прощаясь, сказал:
– Меня ждут во втором батальоне.
После короткого совещания с Соколовым комбат уверенно докладывал комбригу, пробравшись на его передвижной КП:
– Решил ротой имитировать атаку в лоб. Ее поддержат минометчики. Двумя ротами скрытно по лощине с юга обойду Саур-могилу. Прошу поддержать броней.
– Он же, гад, все простреливает! Везде!
– Есть там пустой «мешок», по нему разведчики Каневского проскочили. В лощине. Проскочим и мы по-за кустами. Только не пожалейте огонька в этот момент.
– Понял. Будет тебе милая девушка и родной огонек. Следи там за мотыльками. Как появятся, ты и лови момент, действуй!
Как только по вершине высоты ударили пушки, через пять минут на нее спикировали несколько штурмовиков-«мотыльков». Немцы ослабили огонь, убравшись в укрытия. Одна рота, ведя стрельбу из всех стволов, поднялась в атаку, а две другие быстро, на пределе сил, перемещались к лощине. Вдруг они залегли: каждый метр подхода к лощине немцы пристреляли, прав оказался комбриг. Что делать? Субботин приказал командиру танковой роты:
– «Каток», бей по пулеметам!
На скатах высоты, обращенных к лощине, выросли черные султаны взрывов. Но пехота не поднималась.
Комбат, наблюдая за ротами, нервничал, хотя знал: трудно, ой как трудно оторваться людям теперь от матушки-земли. Но какой дорогой ценой могут обойтись эти минуты промедления! Если задуманный маневр не удастся, то неизвестно, сколько еще придется топтаться батальону тут, почти на голом месте, неоправданно нести потери. Повторно такой маневр невозможен – немцы перегруппируются. Неизбежны напрасные жертвы.
– Соколов! Останься здесь, я – к ротам.
Бегал Субботин быстро. В детстве пастухом был, за норовистыми коровами и козами – только поспевай. Что есть духу понесся к лощине. Каждый шаг больно отдавался в опухшей шее, но прижав к ней почему-то ставшую холодной и тяжелой руку, комбат долго бежал без передышки. Позади слышалось тяжелое, прерывистое дыхание ординарца, и от этого Семен чувствовал себя увереннее. Петро догнал капитана, от которого не ожидал такой прыти, – ранен ведь. Он был сосредоточен и спокоен, будто там, где на простреливаемой земной тверди лежали широко распластавшись бойцы, его и комбата ждала не опасность, а какая-то простецкая работа, которую они могли выполнить без особой натуги.
Танкисты усилили обстрел высоты, будто поддерживая смелый рывок комбата. А он, бросившись в небольшое углубление, увидел привставшего навстречу Александра Бурлаченко, который уже стал капитаном. Через минуту был возле него. Рядом зацвенькали пули. Ротный – черный от пороха, одни белки блестят, глядит растерянно.
– Чего носами пашете? – укорил Субботин.
– Кинжальным бьет, гад.
– Не видишь, танкисты обстрел ведут! Зря время тянешь!
– Я не из трусливых! Головы ведь не поднять!
Рядом снова вжикнули пули. Субботин понял: по ним пристреливаются с высоты.
– Вперед, Бурлаченко, вперед! Перебьют, как рябчиков!
Ротный ругнулся, резво подхватился и во все пересохшее горло крикнул:
– Ребята! А ну-ка, рванули! Была не была!
Он, поднимая высоко ноги в запыленных стоптанных сапогах, побежал к лощине, размахивая пистолетом.
За ним поднялся один, второй боец и затем все до единого пехотинцы, пригибаясь и петляя по-заячьи, устремились в лощину. Немцы, несмотря на обстрел танкистами, усилили огонь, но пули теперь вспарывали лишь пересохший от жары грунт, где только что лежали атакующие. А они рывком проскочили на непростреливаемое пространство, и первые из них уже забрасывали гранатами южные скаты высоты.
Танкисты прекратили огонь. Началась рукопашная.
Отделение гвардии сержанта М. Серегина с ходу ворвалось в траншею и атаковало командный пункт. Двенадцать фрицев ушли от их пуль, прикладов и штыков в мир иной жертвами сумасбродного фюрера. Гвардейцы захватили схему укреплений на высоте и приказ командира полка. Когда Субботин, преодолевая нестерпимую боль в шее, поднялся на высоту, Серегин, коренастый, сероглазый, протянул ему документы:
– Написано тут, чтобы ни шагу назад, а они уже драпают!
– Ты немецкий знаешь? – спросил комбат.
– В нужном объеме, товарищ капитан.
– Вижу, хорошо бьешь врага его же оружием, Серегин.
Сержант улыбнулся озорно, перекинул из руки в руку немецкий автомат, поправил каску:
– Разрешите продолжать, товарищ капитан!
– Продолжай, сержант. Кроши их!
Серегин скрылся за поворотом хода сообщения, уже наполовину засыпанного.
Гвардии капитан Бурлаченко доложил, что немцы пытаются отходить по лощине к лесопосадке.
– А ты для чего там? Взвод Каневского пошли! Отход задержать!
– Тут все перемешалось!
– Разбирайся!
Комбат передвинулся по склону вперед метров на тридцать и увидел группу сосредоточенных немцев. Пригнувшись, они бежали по ходу сообщения прямо на него. Сзади Каверзнев крикнул что-то предупреждающее и резанул поверх головы комбата короткой очередью. Субботин выстрелил в упор в брюхатого, обросшего рыжей щетиной немца. Он рухнул мешком, тихо ойкнув. Но другой, длинношеий, с закатанными рукавами бросился на комбата. Что-то жгучее ударило в руку. «Конец» – мелькнуло в голове. Выронил «парабеллум». Длинношеий фриц, метнувшийся к ослабленному капитану, вдруг схватился за грудь, на которой болталась большая тусклая медаль, выпучил глаза, и медленно опустился на колени. Это Каверзнев метнул в него финку, с которой никогда не расставался. Остальные немцы побросали автоматы и, озираясь по сторонам, подняли руки.
– С нами не шути, куцехвостые! – крикнул Петро и смачно покрыл перепуганных оккупантов матом.
– Товарищ капитан, что с ними делать?
– В тыл гони, там разберутся, – вяло сказал Субботин и от нестерпимой боли закусил губу.
«Неужто отвоевался, неужто надолго?» – думал огорченно, разрывая бинт, чтобы сделать марлевую подвеску. Рука отяжелела. Кровь пропитала повязку, которую наложил сам, как смог.
Выбрался кое-как из траншеи, увидел – по скатам высоты бодро поднимался Соколов. Он приветливо махал рукой. Подошел, лицом сияет, бровями выгоревшими от удовольствия двигает.
– Чего радуешься, дорогой «так-те»? Я вот на ладан дышу.
– Тебя к ордену представили, Сеня. Так-те, значится, товарищ комбат. Поздравляю! Ты же этого не знал?
Конечно же там, на передовой, под пулями, осколками, бомбами и снарядами, где всему ценой была сама жизнь, никто не помышлял о наградах. Каждый думал, как одолеть врага и остаться живым, как сделать, чтобы именно у твоего окопа, на участке твоего отделения, взвода, роты, батальона он, оголтелый, не добился успеха, чтоб именно тут выдохся и побежал. И чтобы еще пожить хоть немного, вспомнить все, что было, и помечтать о том, что будет там, впереди.
На южном скате высоты, где атаковал третий батальон, стрельба внезапно прекратилась. Но рядом ошалело били орудия, минометы. Немцы злобно огрызались. У них еще было много сил.
Санитары увезли раненых и убитых. Семен горько глядел им вслед: «Может быть, за ними и мой черед?»
Из задумчивости вывел находчивый помощник по хозяйственной части старший лейтенант Михаил Рожков:
– Кухня прибыла. Будем кормить людей. Ужинать уже давно пора.
– А, это ты, Михаил Дмитриевич? Как там тылы? Все в норме?
– Порядок! Переживают за тебя, комбат.
Эти слова окончательно вывели Субботина из горестной задумчивости, и он отчетливо ощутил, что все идет своим чередом, как положено на войне. Живые, прощаясь с мертвыми, должны делать свое дело, теперь уже не только за себя, а и за них, удесятеряясь в силах и беспощадно мстя.
