Возвращение «с того света»
Полковник Барладян (после боя за Мариновку он стал полковником) появился неожиданно. Радостно возбужденный, он прямо-таки кинулся к комбату, широко расставив руки, чем немало смутил его. Субботин встал, пошатываясь, хрипло сказал:
– Батальон задачу выполнил.
Барладян вдруг спрятал расставленные руки за спину, сделал сердитое лицо.
– Ты, дорогой, почему не в санбате?! Я что приказывал?! – а у самого в глазах не гасли благодарные искорки. Заметил их Субботин с явным удовольствием, но с каким-то вялым безразличием ответил:
– Теперь хоть в санбат, хоть куда угодно. Теперь можно.
Стоять больше не было сил, и комбат сел. «Видать, много крови потерял», – подумал, сомкнув отяжелевшие веки.
Барладян тут же помог подняться, хотя и сам был ранен в ногу, сказал ординарцу: «Помоги в блиндаж дойти, побудьте там, пока машина подойдет».
Субботин, преодолевая боль, спустился в блиндаж, из которого только что выкурили фрицев. Они собирались тут жить долго – сделали три наката из бревен. Потолок и стенки оббиты досками. На деревянных нарах – награбленные в селах перины, подушки, одеяла. Посреди блиндажа – стол, стулья. На столе – обглоданные куриные косточки, шкурки от сала, банка из-под варенья. «Курортники, мать вашу…» – не сдержался ординарец. От увиденного Семена стошнило, и он попросил подоспевшего Каверзнева помочь ему выбраться на воздух.
Когда вылезли из затхлого блиндажа, комбат глянул через плечо на запад, где слышался грохот танков, полыхали пожары. В их зареве, отороченном черными дымами, было что-то зловещее.
Подъехала машина и тяжело дышащего комбата увезли.
Медсанбат расположился под старыми дуплистыми и раскидистыми вербами. Субботина осторожно положили на кучу веток, прикрытых плащ-палаткой. Немолодой, с покрасневшими от бессонницы глазами, врач прощупал пульс, закашлялся с надрывом. Кашлял он долго. «Тебя, голубчик, самого лечить надо»,– посочувствовал мысленно комбат медику.
Врач, приложив к груди руку с широко растопыренными пальцами, позвал санитара.
– Снимите бинт, побрейте.
Чернобровый санитар, раздетый по пояс, не торопясь взбил мыльную пену, осторожно размотал бинт, причмокнул пухлыми розовыми губами:
– Тэкс-тэкс, капитан, поднимите подбородок. Вот так. Сейчас сами себя не узнаете. Омолодим.
– Ты бы, батыр, доктора омолодил. У меня сердце зашлось, как его драло.
Санитар махнул рукой:
– Этому доктору сидеть бы в парке на лавочке, газетку почитывать, да птиц слушать. А он тут вот, сутками не спит.
Семен почувствовал холодное прикосновение бритвы, и тут же острая боль током пронзила все тело. Он лишь ойкнул и провалился в бездну.
…Не помнил комбат, сколько пробыл в забытьи. Открыл глаза и тут же зажмурился. Снова открыл. Пахнет эфиром, йодом, кровью. Лежит в чистой постели, на мягкой подушке. Рука в гипсе. Шея туго перебинтована. Вверху белый потолок. За окном – светло-голубое небо, ветер раскачивает, как сиротинку, тонкую веточку.
– Где я? – раздвинул распухшие губы и подумал: «Вот если бы так тихо было долго-долго…»
– Наконец-то, слава тебе, господи, – услышал над самым ухом.
Чья-то легкая, шершавая ладонь коснулась лба, а затем над ним склонилась немолодая женщина в застиранном белом халате. Лицо ее, с густыми лучиками морщин вокруг глубоко упрятанных страдальческих темных глаз, было каким-то до боли близким, умиротворяющим. От него веяло беспредельным покоем.
– Где я, добрая женщина? – спросил Семен.
– Фронтовой эвакогоспиталь туточки. Слава богу, очнулся, в тыл теперь свезуть, – ответила обрадованная сиделка.
«Доктору тому слава, а не богу, маманя» – подумал раненый и тут же встревожился – в тыл ему без надобности, в батальон надо возвращаться.
В палату вошла рыжеволосая, стройная женщина с сердитым лицом.
– Военврач, – шепнула сиделка и встала, поправляя куцый халат.
Подойдя к койке, женщина улыбнулась, и пресное лицо ее преобразилось, просветлело. Не сдержал улыбку и Семен.
– Ну, вернулся «с того света»? – не то спрашивая, не то утверждая, произнесла военврач и присела на краешек койки. – В рубашке ты, дорогой, родился.
– Да еще в полотняной, – ответил ей шуткой, а военврач, покачав головой, сказала:
– Осколок в миллиметре от сонной артерии носил. Нажал бы где-то посильнее, чем бритвой, и пиши пропало.
Комбат, услышав такое, только раскрыл рот, не зная что сказать.
– Да-да, и все, милый. А теперь тебе сам черт не страшен. Месячишко в тылу побудешь и снова поставим в строй.
– В тыл не поеду. Месяц валяться мне ни к чему.
– Что еще? – нахмурила тонкие брови военврач.
– Отправлять будете, сбегу.
– Многие, такие как ты, герои убегали, да мы их догоняли.
– Меня не догоните.
– Наверное, никто не знает лучше нас, врачей, как взрослые бывают детьми, – вздохнула женщина, встала.
И тут, не сон ли это, в палату ввалился Петро Каверзнев, за ним показались Сергей Соколов, Саша Каневский.
– Ребята, родные! – поднялся на локтях, но тут же лег – будто кто-то ударил в висок.
– Вот мои орлы меня и выкрадут. В медсанбате долечусь, – произнес через силу.
– А что, и выкрадем, – смекнул, в чем дело, Петро. Он лихо сбил пилотку набекрень, подмигнул врачу и добавил: – Это я вам г-г-говорю.
Военврач встала, посмотрела на часы, бросила на ходу:
– Пять минут, орлы-соколы, не больше, – и, обращаясь к Петру, добавила, поведя бровью:
– А вы, я вижу, боевой, но советую не якать перед женщинами, – и ушла.
Что может быть радостнее для раненого, чем приход боевых друзей! Соколов расцеловал Субботина.
– Это за себя. А теперь за комбрига по его поручению. Так-то, значится.
Он снова крепко поцеловал Семена, а тот так расстрогался, что не сдержал слезу.
– Говорят, я «с того света» вернулся.
– Ну, и как там, товарищ комбат? Чертей или ангелов видали? – на полном серьезе спросил Каверзнев.
Все засмеялись.
Субботин радостно поглядел на одного гостя, на другого, ответил:
– С полпути вернулся, решил рано мне еще туда. Фрицам место уступил.
– Ай, какой вы вежливый. Они учтут это, непременно, – засмеялся Петька.
– Лютует немец, ребята? Не выдохся?
– Зверствует, комбат. Да некуда деваться, на запад отодвигается, – сказал Соколов.
– Вспоминает в-в-волк дорогу к логову, – добавил Каверзнев.
И снова в бой
Военврач не устояла, не отправила-таки в тыл. Более того, на неделю раньше срока выписала в часть. Видать, подействовала настырность молодого симпатичного комбата. Чем-то он смог раздобрить эту строгую женщину.
В Новошахтинск, где к этому времени располагался штаб фронта, приехал ранним туманным утром. Ежась от сырости и свежего ветерка, долго искал управление кадров. Попросился в родную бригаду. Никто не перечил. Настроение поднялось: скоро увидит своих.
Старательно искал попутную машину, но все напрасно. Наконец, на удлиненном борту санитарной полуторки увидел опознавательный знак бригады. Кинулся к кабине. За рулем симпатичная, с короткой стрижкой ясноглазая девушка.
– Довезешь, чернявая?
– Садись, не жалко, товарищ капитан, – бесстрастно ответила она. Только поставил ногу на колесо, сзади раздалось:
– Товарищ комбат!
Обернулся и увидел командира минометной батареи капитана Щербину.
– Откуда ты? – спросил его, взволнованный неожиданной встречей.
– Из госпиталя. Сразу после вас на койку угодил. Как вы-то себя чувствуете?
– Превосходно. Но перетрусил. Мог руки лишиться. Отделался легким испугом – два пальца не сгибаются.
Девушка высунулась из кабины, крикнула:
– Разработаются, не волнуйтесь. Поехали!
Оба бодро залезли в кузов.
– Буду проситься снова в ваш батальон, возьмете? – спросил Щербина.
Комбату было приятно, что этот храбрый человек, не раз глядевший смерти в глаза, намного старше его, обращается с такой просьбой.
– Ну, так возьмете? – крикнул Щербина в самое ухо.
– Считайте, что взял, товарищ капитан!
Щербина благодарно обхватил Семена рукой за шею и тот вздрогнул, но тут же расслабился – раны-то нет. Такое поведение бывалого фронтового офицера лишний раз подтвердило вывод, сделанный комбатом: командование – то же человековедение и важно командиру все делать так, чтобы подчиненные верили в то, что он приведет в бою к победе, несмотря ни на какие обстоятельства.
…Лишь в полдень пробрался Субботин к наблюдательному пункту комбрига. Он находился за разрушенным сараем у побитой осколками дуплистой вербы. Увидал незнакомого полковника с открытым приветливым взглядом, спросил:
– Где комбриг Барладян, не скажете?
Полковник прищурил глаза и как-то располагающе сказал:
– Теперь я комбриг, а вы откуда?
– Капитан Субботин, комбат. Находился на излечении после тяжелого ранения. Прибыл…
Комбриг, приветливо улыбаясь, протянул руку:
– Полковник Артеменко Василий Михайлович. Представлял вас этаким двухметровым детиной, богатырем, а вы ниже среднего. И худой! Но рад встрече. Очень рад. Барладян расхваливал тебя, комбат три.
Субботин, конечно, стушевался. «Мог бы заранее узнать, кто теперь комбриг». Выручил Артеменко, склонившись над пестревшей пометками двухкилометровкой:
– Ну-ка, Субботин, подключайся. Не разучился еще карту читать?
Что тут скажешь? Промолчал, изобразив на лице готовность внимательно слушать.
Комбриг ввел в обстановку. Бригада вторые сутки атакует населенный пункт Александровская. Фашисты там надежно укрепились, используя выгодную для них местность. Наша пехота залегла под огнем перед господствующей высотой.
Уяснив в общем плане обстановку, Субботин попросился в батальон:
– На месте изучу систему обороны, потом, может, что-то дельное придумаю.
– Действуйте, – сказал как-то разочарованно Артеменко.
Узнав о возвращении комбата, ротные поспешили на НП, доложили подчеркнуто бойко о прибытии. Все поздравляли с выздоровлением. Субботин поблагодарил их, поставил задачу как можно надежнее окапываться, чтобы создать впечатление у немцев, будто нет намерения продвигаться к Александровской. А сам долго и тщательно изучал карту, наблюдал в бинокль.
– Какой у них распорядок? – спросил Соколова, находящегося рядом.
– Завтрак в шесть, обед в четырнадцать, ужин в двадцать тридцать. Вот когда спать ложатся, не знаю…
– Не шути, Сергей. Места кухонь засек?
– Нет.
– Напрасно. Фрицы любят у кухонь толкаться.
– Днем не видать их, комбат, – вступил в разговор начальник штаба капитан Шмулевич.
– Само собой. Днем они группами бегают, а в рань и вечером – толпой чешут. Прикажи Каневскому засечь все кухни. Понял? – обратился к начштаба.
– А чего не понять. Все сделаем, как надо.
