Наблюдая в бинокль, Семен убедился, что Каховка сильно укреплена. Ее сплошь опоясали окопы и ходы сообщения, проволочные заграждения, минные поля.
Когда стемнело, имитационная группа открыла огонь. Он оказался для фрицев настолько неожиданным, что их артиллерия ответила из всех стволов. Большинство снарядов рвалось у подбитых танков, из которых гвардейцы специально сделали несколько выстрелов. Гитлеровцы теперь стреляли наугад.
В Каховку выслали разведку. По ее данным вывод сделали один: немцы не знают, каков состав наших сил. Судя по колоннам машин, готовятся к отходу на Берислав.
К этому времени к Каховке с востока подошли батальоны 4-й гвардейской механизированной бригады. Там завязались скоротечные локальные бои. На участке, где продолжала вести огонь имитационная группа, немцы ослабили стрельбу. Субботин доложил об этом комбригу, попросил разрешения прорываться батальоном в Каховку.
– Не рано ли? – настороженно спросил Артеменко.
– Думаю, в самый раз. Немцы не ждут здесь атаки. С востока их уже жмут. А тут танки подбитые, поняли, что наша группа – малость.
– Благословляю, – после паузы сказал комбриг.
И батальон завязал внезапный для врага ночной бой, прорываясь к окраине Каховки.
А рано утром 2-го ноября к городу вышли и главные силы 6-й гвардейской механизированной бригады. Во взаимодействии с подоспевшими частями 3-й, 87-й и 49-й гвардейских стрелковых дивизий, она овладела Каховкой. Батальон Субботина первым преодолел противотанковый ров под шквальным огнем и ворвался на разрушенные улицы.
Противник, бросая технику, начал отходить на Берислав.
Батальон, преследуя отходящего противника при поддержке артиллеристов, еще не вышел полностью из Каховки, как налетели «юнкерсы». Тут же начался артобстрел. Уцелевшие дома валились, как спичечные коробки, слышались крики, стоны раненых. А Субботин торопил роты. Надо было как можно быстрее выбраться из-под обстрела. Когда перебежками выдвинулся к пустырю, поросшему серым бурьяном, сильно обожгло руку. Струей ударила кровь. Оказавшийся рядом незнакомый широколицый солдат повалил капитана и начал накладывать жгут. Но тут же сам вскрикнул, выронив бинт.
– Меня в ногу, – прошептал он, со свистом втягивая воздух ртом.
– Санитар! – крикнул Субботин, зажав рану ладонью.
– Не услышат, – прошептал солдат и снова взял бинт. Он неумело перевязал руку. Потом кое-как забинтовал себе ногу. Шагнул и упал со стоном. Субботин подхватил его здоровой рукой и оттащил в канаву. Скатал плащ-палатку, подложил под больную ногу солдата.
– Полежи, дорогой. Все хорошо будет.
– Рахмат, комбат, – прошептал тот, едва раздвинув запекшиеся губы. Чернобровое лицо его побледнело, вытянулось.
– Каверзнев! Петро! – закричал комбат, надеясь, что ординарец находится где-то рядом. На крик подбежал запыленный, в помятой каске капитан Щербина, упал рядом, выдохнул:
– По голосу узнал тебя, Каверзнева убило. Сам видал. Больно сжалось сердце. Субботин ударил кулаком здоровой руки по земле.
– Батарея где?
– Выскочили на окраину, все целые.
– Молодцы. Спасибо.
Обстрел прекратился, как часто бывало, внезапно, как и начался. Над городом не было ни одного «юнкерса». Фашисты уже поняли, что любые попытки вернуться в Каховку для них бесполезны и сосредоточивали силы за Днепром.
Перед боем за Каховку решил: «Как только немца вытурят, поброжу по твоим улицам. Мне так много рассказывал о тебе старый большевик Осокин. Я знаю тебя давно. Я спою тебе твою песню: «Каховка, Каховка, родная винтовка…»
Много беды натворили гитлеровцы в Каховке. Виселицы, обгорелые остовы домов, вырубленные деревья, изрытые улицы, засыпанные колодцы… Вот что предстало перед ним после изгнания варваров. Но уже тогда верилось, что на месте развалин встанет новый город, и снова над ним будут звучать веселые и радостные песни.
Недолго пришлось быть батальону в Каховке. Только похоронили убитых, преклонив колени перед братской могилой, отправили на излечение раненых, как поступил приказ – выдвинуться к населенному пункту Завадовка и готовиться к форсированию Днепра.
У Завадовки батальон встретил полковник Артеменко.
Он стоял у дороги, расставив ноги на ширину плеч и заложив руки за спину. На мужественном лице его лежала усталость, но крутые плечи были расправлены, в глазах – живинка. Увидев капитана Субботина, комбриг улыбнулся, пошел навстречу. Обнял, похлопал по спине:
– С возвращеньицем из боя. Переоденься и в санбат.
Только теперь комбат обратил внимание на то, что гимнастерка у плеча разодрана, осколком оторван кусок голенища сапога. А перевязка, наложенная солдатом-узбеком, набухла от крови.
Переодевшись, Семен не заспешил в медсанбат. Решил отдохнуть малость и собрать ротных. Только прилег, смежил веки, услышал знакомый голос:
– Спишь, з-з-значит, батя.
Открыл глаза, а перед ним Каверзнев, глаза счастьем светятся.
– Петро, родной! Ты же, как же…
– Думали, богу душу отдал? Погодит б-б-боженька, мне к нему не к спеху. Это я в-в-вам говорю!
Оказалось, Каверзнева контузило. Из полевого госпиталя сбежал в батальон чуть-ли не в том, в чем мать на свет родила.
– Только нек-к-к-которые буквы повторяю, где надо и не надо.
П-п-понравились м-м-мне они, – сказал Петро и умолк. Семен обнял ставшего ему еще роднее солдата здоровой рукой.
– Давай-ка, посидим и помолчим, бродяга.
Одновременно они увидели комбрига, встали. Полковник Артеменко подошел к ним, сказал недовольно:
– Не загнать тебя, вижу, в санбат.
– В мякоть ударил осколок. Заживет и так, – ответил комбат.
Полковник помягчел, присел на кусок бревна, положил широкие ладони на колени, произнес:
– Семен Михайлович, тебе будут предлагать отдельным 99-м мотоциклетным батальоном командовать. Так ты гляди… В общем, я хотел бы, чтобы ты оставался в бригаде.
Субботин чуть не опешил от такой новости.
Ничего не ответил. А комбриг достал из нагрудного кармана сложенную гармошкой армейскую газету «В атаку», развернул аккуратно:
– Читай, о вас тут пишут. И мне приятно.
Комбат начал читать про себя:
«Впереди Днепр, кругом степь. В маленьком сарае набито до отказа. Бойцы внимательно слушают командира.
– Через несколько часов бой. Берег должен быть нашим.
Он говорит, а перед глазами проходит двадцатый год. Под ногами та же земля. На ней бились с врагом и отдавали свои жизни за Родину отцы и братья. Кровь их стучала в сердцах, зовет в бой. Впереди – Днепр.
– Пробьемся, товарищи, к Днепру!
– Возьмем! – отвечает за всех комбат Субботин и все вторят ему: – Возьмем.
И они бились всю ночь с танками, с «фердинандами», с вооруженным до зубов врагом. Шли по следам своих отцов и братьев, бросались в ожесточенные атаки, забрасывали противотанковый ров гранатами.
На рассвете перед глазами встал берег Днепра. Утром враг был сломлен. Над зданием Совета Депутатов трудящихся взвился красный флаг».
…Пройдут годы, и благодарные жители Каховки воздвигнут величественный памятник своим освободителям. Субботину они окажут великую честь – в 1983 году изберут Почетным гражданином Каховки. И он возложит к памятнику павшим в бою фронтовикам живые цветы.
За «языком»
Согласия у Субботина никто и не спрашивал. Приказ о назначении поступил утром. Он даже не успел попрощаться с ротными. Война диктовала свои законы во всем, даже в отношениях между людьми. Часто бывало так, что рядом, плечом к плечу, бились с врагом, не зная друг о друге самой малости. После боя, если выживали, расставались навсегда.
Расставались, чтобы помнить опаленное огнем боевое братство, чтобы спустя многие годы рассказывать о нем другим…
…Комбат обнял «принявшего от него дела» капитана Кузнецова, которого еще не успел узнать по-настоящему, но которому доверял как себе, попросил:
– Поблагодари гвардейцев за все.
– Не беспокойся, батя!
– Какой там батя. В сыновья многим гожусь… Ты обними за меня бывалых.
Он дружески хлопнул по плечу нового комбата и, не оглядываясь, побежал к мотоциклу, на котором за ним приехали. Рядом, пыхтя, семенил Петька Каверзнев, тащивший их небогатые фронтовые пожитки.
99-й гвардейский отдельный мотоциклетный батальон вел разведку. Исполняющий обязанности командира капитан Кравченко, худощавый, неторопливый в движениях, с украинским акцентом доложил, что разослал группы вдоль переднего края. Познакомил с офицерами.
– Цэ начальнык штаба Башкиров Мыкола Сергеевич, – представил он рослого, круглолицего, с добродушным взглядом старшего лейтенанта. – А цэ Ушаков Георгий Иванович, ваш замполит.
Субботин, как обычно, чуть наклонив голову набок, пристально посмотрел в глаза приветливо улыбнувшемуся майору в лихо сдвинутой набок кубанке, из-под которой выбивался белобрысый чуб, крепко пожал руку.
Тут же был заместитель по технической части старший лейтенант Хребтов Матвей Иванович. Он сообщил, сколько батальону придано танков, бронетранспортеров, пушек, назвал число мотоциклов.
– А как с дисциплиной?
– Можете быть спокойны, товарищ капитан, – сказал Ушаков. – У нас коммунистов и кандидатов партии девяносто три человека. Сами понимаете, какая это сила.
Субботин попросил помощника начальника штаба Василия Ивановича Петелина пригласить офицеров. Долго беседовал с командирами мотоциклетных рот старшим лейтенантом Иваном Степановичем Иголкиным и старшим лейтенантом Юрием Васильевичем Лебединским, командиром роты бронемашин лейтенантом Борисом Михайловичем Захаркиным, командиром танковой роты капитаном Константином Ивановичем Семыкиным и командиром истребительно-противотанковой батареи батальона лейтенантом Василием Ивановичем Журавихиным.
Ротные комбату подробно рассказали о делах и своих подразделениях. Все они оставили приятное впечатление.
Субботин уже слышал много о боевых делах разведчиков. Они были образцом мужества, смелости и находчивости. По всему фронту гремела слава о сержанте В.В. Привольневе. Однажды он, возглавив группу смельчаков, подобрался к вражескому дзоту, прикрывавшему важное направление готовящейся атаки. Разведчики ворвались в дзот и уничтожили гитлеровцев. А сами в том укрытии находились до утра. Скрытно собрали данные о размещении огневых средств и инженерных сооружений противника. Два ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды и другие награды были вручены отважному коммунисту В.В. Привольневу. Командующий Южным фронтом генерал армии Ф.И. Толбухин в письме храброму разведчику, опубликованном в газете «В бой за Родину», отмечал: «Крепко вы бьете фашистов, смело воюете, искусно ведете разведку. Молодец!..»
В этой же газете Субботин прочитал рассказ фронтового корреспондента о Владимире Привольневе:
«…Была зима. Историческая зима 1942.
Бойцы гнали немца от волжской твердыни. Разведчики совершали один за другим смелые рейды в глубокий вражеский тыл. В эту зиму в разведку пришел Привольнев. Он сразу обратил на себя внимание. Смелый, умный, энергичный юноша всегда просился на самые опасные задания.
В селе были немцы. Передовая далеко. И фашисты чувствовали себя в безопасности. Но Привольнев со своими разведчиками не давал им покоя. Целый день на морозе лежали разведчики в укрытии и наблюдали за движением. А вечером Привольнев сказал:
– Вон в той хате, по-моему, штаб. Часто немцы сюда ходят, да и проводов много подвешено. – И он задумался. Возник смелый план: атаковать штаб, перебить офицеров и захватить документы.
Привольнев ставит задачу. Он все рассчитал, все продумал. Когда сгустились сумерки, разведчики были уже у штаба. Несколько гранат полетело в окно. Одновременно Привольнев прикладом автомата убивает часового и врывается в дом. Еще не рассеялся дым разрывов, еще жужжат осколки, а Привольнев меткой очередью добивает штабников, забирает документы. Немцы открыли беспорядочную стрельбу. В селе поднялась невероятная паника. Разведчики воспользовались этим и скрылись.
В роте хвалили Привольнева. Он добыл ценные документы. Его назначили командиром отделения, а немного спустя и командиром взвода».
…Знакомясь с людьми, комбат неожиданно встретил сержанта Петренко, который отличился при взятии Каховки. Он обнял его как старого доброго друга.
Накануне боев за ликвидацию никопольского плацдарма Субботина вызвал командир корпуса генерал-лейтенант Свиридов. Как всегда, спокойный, уравновешенный, он, чуть наклонив крупную голову, внимательно выслушал его доклад, затем сказал, чеканя слова:
– Нужен «язык». Очень нужен!
– Трудно брать на нашем участке, местность, как скатерть, товарищ генерал.
– Знаю. Но именно там, где немец не ждет, и надо его брать.
– Задачу понял, товарищ генерал.
– Ну и хорошо. Только помни, комбат, «язык» вот так нужен, – генерал провел ребром ладони у подбородка.
Субботин узнал от комкора, что войска готовились к ликвидации никопольского плацдарма, который, нависая над нашим правым флангом и тылом, как бы раздваивал силы 4-го Украинского фронта…
Видимо, сведения о гитлеровцах, добытые наблюдением и показаниями пленных, взятых ранее, не удовлетворяли командование. Надо было действовать оперативно. Ведь без свежих данных трудно точно вскрыть или уточнить группировку противника. Выяснить, с какой целью он производит перегруппировку сил и средств, установить стыки и фланги частей, наиболее уязвимые для действий наших войск. Прибытие пополнений живой силы, танков, артиллерии.
Возвратившись в батальон, Субботин выслал в поиск тридцать разведгрупп с одной задачей: взять «языка». Во что бы то ни стало.
Потянулись томительные часы ожидания…
В полночь позвонил командир корпуса:
– Ну, чем порадуешь, капитан?
– Пока ничем хорошим, товарищ генерал.
– К обеду – последний срок. Все!
Но прошли еще сутки, а «языка» не удавалось взять.
Субботин приказал заводить бронетранспортер.
– Со мной – лейтенант Быков, Каверзнев, два автоматчика.
На машину установили два пулемета и по лощине поехали к переднему краю. На рассвете прибыли в мотострелковый батальон 6-й гвардейской моторизованной бригады, которым командовал Субботин раньше. Здесь действовала разведгруппа старшего лейтенанта Лебединского. Обычно веселый, говорливый, он был хмур:
– Одна попытка не удалась. Веду наблюдение.
– Продолжайте, – не скрывая недовольства, сказал комбат. – На вас-то я надеялся.
Тот стоял, надвинув на лоб кубанку, молча покручивая ус.
– Веди к своим, вместе наблюдать будем.
– Где самый открытый участок обороны? – спросил Субботин, когда они залегли в густых кустах.
Лебединский показал.
– Вот сюда и рули БТР, как стемнеет.
На бронетранспортере благополучно выдвинулись к лощине, замаскировались.
В предрассветье, когда чуть-чуть начала просматриваться местность, комбат, как часто это делал, организуя бой, мысленно поставил себя на место противника… Лощину он заминировал, как пить дать, наезженные полевые дороги тоже. Проволочные заграждения установил на самом маловероятном направлении атаки. Они чернеют и на участке, изрытом воронками. Вот тут вряд ли немец ставил мины: какой же дурак на воронки с машиной попрется. Сунешься – верная смерть: маневра нет, а каждый метр простреливается.
Постепенно созрело твердое решение: попробовать именно здесь прорваться на бронетранспортере. Ведь расчет деталей прорыва строился на внезапности.
Субботин выждал, пока в снежной дымке не поднялось холодное зимнее солнце, и неотрывно наблюдал в бинокль за передним краем противника. Меж стволов редких деревьев едва угадывались присыпанные снегом орудия. Возле них неторопливо двигались нахохлившиеся немцы, будто призраки. «Сейчас они еще насторожены: день только начался. Пусть успокоятся…» – рассуждал комбат. Когда стрелки часов остановились на двенадцати, Субботин сказал лежавшему рядом лейтенанту Быкову:
– Пора! Самый момент – нас там фрицы не ждут.
