Весенняя распутица, словно подыгрывая оккупантам, неимоверно затруднила подвоз материальных средств и боеприпасов. Их доставляли ночью по размытым и вконец разбитым дорогам на машинах, повозках. Жители освобожденных сел, главным образом подростки и женщины, ночью на руках несли снаряды и патроны. Люди были измождены. Гвардейцы делились с ними, чем могли, когда им что-то доставляли вечно отстававшие тыловики.
В ротах, после изматывающих переходов, проводились партийные и комсомольские собрания, чтобы поддержать как-то боевой дух гвардейцев. Замполит батальона майор Георгий Иванович Ушаков, секретарь партийной организации младший лейтенант Иван Павлович Колченков, другие коммунисты, секретарь комсомольской организации М.К. Ермаков с болью и ненавистью рассказывали о зверствах фашистов на нашей земле. Бурю негодования вызвало у бойцов и командиров известие о том, что оккупанты согнали с окрестных сел детишек в Большую Лепетиху и заперли в сараях. К берегу они причалили пароход, на котором располагались раненые офицеры. Врачи-фашисты высасывали кровь шприцами у изможденных и беззащитных детишек, а трупы выбрасывали в Днепр. Варварство, подобное которому трудно придумать! Такие каннибальские зверства фашистских выкормышей усиливали у разведчиков ненависть к врагу. Они рвались в бой. Многие подавали заявления с просьбой принять их в ряды партии большевиков. Среди них был и гвардии рядовой И.П. Горбонос, который не раз ходил на боевые задания, проявляя храбрость и инициативу. Он писал в своем заявлении: «Прошу первичную партийную организацию принять меня в члены ВКП (б), так как я хочу громить фашистских людоедов, будучи членом нашей большевистской партии. Клянусь, что не пожалею ни сил, ни самой жизни для достижения полной победы над гитлеровскими извергами». Иван Павлович Колченков показал Субботину это заявление и сказал: «С такими людьми, комбат, возьмем Днепр и дальше пойдем. Сила у них неизмерима, а ненависть к врагу святая». Прав был партийный секретарь. Субботин, как командир, верил в своих подчиненных как в самого себя.
Комбат поговорил с каждым коммунистом, разъяснял, что успех предстоящего форсирования широкой и могучей реки куется теперь, в тренировках. Накануне его начала надо все учесть. Напоминал о горьком уроке, полученном еще в начале ноября у Львова, где трем взводам удалось переправиться ночью незамеченными на правый берег Днепра. Они к утру закрепились на плацдарме. Когда появились два вражеских танка и два бронетранспортера, взводы открыли огонь. Немцы откатились, оставив подбитый танк и БТР, десятки трупов. Но это была разведка. Вскоре на горстку смельчаков двинулись тридцать три танка. Гвардейцы вступили в неравную схватку… Плацдарм был потерян, потому что своевременно не обеспечили поддержку десанта…
Теперь комбат стремился все предвидеть. Придирчиво проверял роты, лично проводил занятия по боевой подготовке. Одновременно высылал группы для наблюдения за противником: штаб корпуса постоянно требовал свежие данные. Разведчики, как и саперы, не знали отдыха в минуты затишья…
Поступил приказ – взять «языка». Мыслимое ли дело: фашист-то за широким Днепром. Но приказ есть приказ, его надо выполнять во что бы то ни стало. Каждый понимал, что продиктован он жестокой необходимостью, а не чьей-то прихотью. Субботину доложили: у берегов лед метров на двадцать тянется, а дальше – вода…
Попробовали на канатах спускать людей на лед, но он проваливался после первых шагов. Немцы открыли огонь с двух островков, расположенных посредине реки, орали: «Рус, давай буль-буль!»
– Погодите, гады, будет вам «буль-буль!» – грозил кулаком командир отделения сержант Петренко, с которым советовались в первую очередь, как с мастером по «языкам».
– Вы уже кидали на нас листовки: до Воронежа с бомбежкой, в Сталинград войдем с гармошкой. Ублюдки!
Субботин стал неразговорчив, задумчив. А из корпуса по пять раз на день требовали:
– Дайте «языка»!
Это требование, будто прижившийся в теле осколок, не покидало комбата.
Субботин предложил было выбросить разведчиков на правый берег ночью с самолета, но ему резонно возразили:
– А оттуда как их забирать?
Старший лейтенант Башкиров подал мысль: с вечера на лед бросить шпалы – ночью подмерзнет сильнее, и по ним можно лодку спустить, никто не провалится.
Попробовали. Но толку никакого.
Тогда сержант Петренко заявил:
– Я вплавь переберусь к острову.
Субботин пристально посмотрел на него. Тот стоял высокий, плечистый и, прищурив глаза, спокойно ожидал ответа.
Нет. Не мог он, комбат, посылать человека на верную гибель. Не мог.
– Я же на воде вырос! – выдохнул сержант, заметив колебания командира.
– Даже если доплывешь, ничего один не сделаешь.
– Доставлю вам «языка»! Доставлю! – убеждал разведчик, сжимая пудовые кулаки.
– Ладно, подумаем. А пока отдыхай, – сказал комбат.
Но сержант не давал покоя. И добился своего…
…Заготовили длинный канат. Когда стемнело, Субботин с группой прикрытия проводил Петренко к Днепру, над которым, шипя, взвивались осветительные ракеты. Они обнялись.
– Ну, жду тебя, сержант. Жду…
Разведчик разделся до белья, пробрался на лед, лег и, обвязавшись канатом, бесшумно, по-пластунски двинулся к невидимой в темноте кромке воды.
Мог ли подумать враг, что найдется человек, который отважится на такую дерзость. Не думал и немец в окопе, днем замеченный цепким глазом Петренко. Он спокойно дремал, закутавшись в отнятый у беззащитного украинского старика кожух…
Когда сержант, выбравшись на лед, начал толкать впереди себя мешок с «языком», ему выслали помощника.
Петренко сильно порезался… На руках, на лице выступила кровь. Увидев комбата, он хотел что-то сказать, но только открыл рот и упал. Субботин снял полушубок, постелил на снегу, приказал положить Петренко и принести водку и спирт…
Когда все принесли, он расцепил плотно сжатые зубы сержанта, влил в рот чуточку водки, затем принялся растирать спиртом окоченевшие ноги разведчика. Кто-то уже тер ему ослабшие руки.
Как только Петренко начал проявлять признаки жизни, Субботин приказал:
– В госпиталь. Немедленно…
О Петренко слагали легенды. Бывалые гвардейцы и те восхищались им – он, казалось, совершил невозможное. Орденом Красного Знамени был отмечен его подвиг.
Субботин лично контролировал подготовку подручных средств для форсирования. Бойцы ладили самодельные понтоны из бочек, покрытых досками, укрепляли ворота, притащенные из ближних, сожженных отступавшими факельщиками, сел. Иные набивали плащ-палатки и мешки сеном, соломой. Ценной находкой оказались несколько баркасов. До подхода мощных табельных средств и строительства новых мостов (все старые фашисты разрушили) и наведения понтонов все это подручное плавхозяйство было как нельзя кстати. На него грузили пулеметы, ящики с патронами, противотанковые ружья, гранаты, сухой паек в больших мешках из плотной бумаги. Старались все учесть, все предусмотреть.
Четвертого марта батальон в составе бригады начал форсирование Днепра. Но безуспешно. Мешал сильный ледоход.
Гитлеровцы, чтобы сорвать форсирование, предпринимали попытки высадить десант на катерах в районе Малой Каховки, высылали разведывательные группы. Они беспрерывно освещали пойму Днепра ракетами. Заметив малейшее движение на левом берегу и на реке, открывали ураганный огонь.
– Трусит фашист, чует свою гибель, – удовлетворенно говорил Субботин. – Мать бы его за ногу.
8 марта, когда стемнело, разведгруппы батальона первыми форсировали Днепр. Такая удача! Они получили задачу установить наличие инженерных заграждений и особенно заминированных участков на правом берегу, проверить, не появились ли новые огневые точки, захватить «языка». А берег темный, неизвестный поднимался от песчаной отмели и переходил в холмы, поросшие кустарником, где в траншеях и дзотах засели фашисты. Надо было использовать фактор внезапности.
Особую надежду Субботин возлагал на разведчиков мотоциклетного взвода, которым командовал орденоносец гвардии младший лейтенант И.Н. Федосов. Этот, обычно застенчивый, офицер в бою становился неузнаваемым. Он не кланялся пулям, мгновенно ориентировался в обстановке, увлекал за собой подчиненных.
В группу входило 18 человек. Вооружены они были автоматами, гранатами и армейскими ножами. Комбат вместе с командиром роты гвардии старшим лейтенантом
И. Иголкиным тщательно проверил их экипировку, дал последние напутствия.
– Учтите, ветер гонит волну, лодки будет заливать водой. Возьмите котелки, кружки, вычерпывать будем Н2О, – напомнил в заключение.
На трех рыбацких лодках, обнаруженных накануне в прибрежных камышах, гвардейцам этой группы первым удалось скрытно преодолеть широкий и по-мартовски неприветливый Днепр.
Через два часа с вражеского берега вернулись посланные Федосовым два бойца и доложили, что фашисты организованно оставляют позиции, прикрыв рубеж Дудчино – Качкаровка несколькими огневыми точками. Над прибрежными селами висят траурные дымы пожаров.
К рассвету возвратился и Федосов с остальными гвардейцами. Он, промокший, был недоволен собой. Вытерев лицо тыльной стороной ладони, сказал комбату:
– Думал бесшумно схлопотать «языка», но чего-то не учел. Заметили нас. Пришлось фрицев из автоматов попугать, гранатками угостить. Пятерых на вечный покой отправили, а двух, самых симпатичных, доставили сюда. А фрицы все жгут. Новый Берислав горит.
Повеселевший от такого щедрого подарка, комбат сказал расстроенному младшему лейтенанту:
– Ну, коль фрицики тебе приглянулись, покажи им дорогу в штаб корпуса.
Другие группы тоже добыли ценные сведения о противнике. Так, разведчики во главе со старшим сержантом И.Е. Шлопаковым, захватив «языка», определили местонахождение минных полей и количество проволочных заграждений на участке Дремайловка – Новый Берислав.
На связь вызвал комкор. Он тепло поблагодарил гвардейцев. Комбат сообщил об этом всем командирам рот и взводов. Похвала генерал-лейтенанта Свиридова была особенно дорога для разведчиков. Он пользовался большой любовью и у бойцов, и у командиров за свою храбрость, высокую требовательность и отеческое внимание к людям.
Наступил хмурый вечер. Над самой землей и над холодными водами Днепра ползли темные, в свинцовых подпалинах тучи, дул пронизывающий ветер.
В 21 час 9 марта началось заранее подготовленное имитирование форсирования Днепра в районе ложных переправ. Гитлеровцы, пустив осветительные ракеты над рекой, заметили движение у берега. Они открыли ураганный огонь по спущенным на воду старым лодкам и легким плотам с макетами пулеметов, орудий и людей. Наши артиллеристы тут же вскрыли систему огня гитлеровцев.
После короткого, но мощного огневого налета, на других участках, отдаленных от ложных переправ, к правому берегу поплыли передовые подразделения, а за ними – передовые отряды на плотах и паромах, на подручных средствах.
Субботин, вглядываясь в темень, сидел в большой, нагруженной боеприпасами, лодке. Схватившись за борт обеими руками, шептал: «Скорее, братцы, скорее». Никто в батальоне не знал, что комбат не умел плавать. Однажды, будучи мальчонкой, он чуть не утонул в речушке, что лениво текла через Гамбер. С той поры боялся воды пуще всего на свете.
Немцы обнаружили лодки и плоты, когда они уже были на середине реки. Над головами переправлявшихся разведчиков засвистели пули, по-шмелиному забасили осколки и с воем гасли в холодной воде. Река буквально кипела от разрывов. Снаряды и мины поднимали фонтаны у самой лодки, и она каким-то чудом держалась на бурлящей воде. Оглушенный взрывами, Субботин не мог разобрать, что кричал ему возбужденный Каверзнев. Всем своим существом, ощущая днепровскую глубину, он ждал, как ничего еще не ждал в жизни, встречи с берегом. Там его разведчики уже завязали бой.
Когда начал проглядываться правый берег широкого и беспокойного Днепра, над ним появились бомбардировщики. Они, как хищные железные птицы, закрутили «чертово колесо». Казалось, наступил конец света. Когда, наконец, лодка врезалась носом в песок, оттолкнувшись от борта, Субботин прыгнул в прибрежную пенистую волну и побежал, высоко поднимая ноги. Упал грудью на мокрый податливый песок, и полежал несколько секунд, широко раскинув руки, будто хотел обнять все Землю: «Наконец-то!»
