Когда приблизились к окраинам села, внезапно полил холодный дождь. Через какие-то минуты он сменился крупным градом. Грязно-белые крестьянские хаты, которые уже были видны в бинокль, скрылись за светлосерой мутью.
– Благодари теперь, Петро, небесную канцелярию! – крикнул комбат Каверзневу. Ведь появилась возможность воспользоваться плохой видимостью и внезапно атаковать противника. Это было понятно всем.
Атака разведчиков оказалась настолько неожиданной, что немцы в первых траншеях и дотах приняли их за каких-то призраков и не успели открыть прицельный огонь. Завязалась рукопашная. Лязг штыков, удары прикладов, крики, стоны раненых. Вслушиваясь в хаос звуков, Субботин вместе с начальником штаба гвардии старшим лейтенантом Н.С. Башкировым и гвардии старшим лейтенантом А.А. Вошковцом продвигались к центру села. Град внезапно прекратился и видимость улучшилась. У крайних хат лицом к лицу столкнулся с высоким, как каланча, фашистом. Он внезапно выскочил из-за длинного сарая и, направив дуло автомата на Субботина, заорал:
– Рус! Хэндэ хох!
Но он не успел выстрелить, комбат каким-то чудом инстинктивно выбил из рук гитлеровца автомат. Другого фрица, кинувшегося из-за серой стены на крик, свалил ударом приклада Вошковец. Но тут же Субботин получил удар по голове. На него навалилась смрадная, тяжело дышащая пьяная гора. И тут же почувствовал, как напавший сзади обмяк. Вывернулся из-под огромного брюхатого немца и увидел Петьку.
– Что ж вы, Семен Михайлович, так-то…
– Спасибо, друг. Вовремя ты…
Из-за соседнего сарая выбежали несколько немцев. Строча из автоматов на ходу, они кинулись к одичавшему саду, где виднелись приземистые постройки. Вошковец и Башкиров ударили по ним из автоматов. Каверзнев метнул гранату, закричал:
– Хэндэ хох! Сволочье!
Оттуда, где рванула граната, донеслись вопли, затем тяжелое чавканье сапог. По мере того как разведчики пробивались к центру Крутого Яра, немцы словно озверели. Они с тупой настойчивостью отстреливались из хат, из-за бревен, ворот. Непрерывно стучали очереди их автоматов, они бесприцельно бросали гранаты с длинными деревянными ручками. Оставляя рубежи обороны, оккупанты поджигали хаты, сараи.
Лишь глубокой ночью гвардейцы пробились в центр села. Уцелевшие немцы, отстреливаясь, начали покидать его, стараясь быстрее уйти от преследования. Субботин подошел к большой хате с соломенной крышей. Ставни на окнах и входная дверь закрыты.
У крыльца стояли две лошади под седлами.
– Есть кто живой? – крикнул Семен и плотно прижался к стене, будто врос в нее.
Ответа не последовало.
Осторожно приоткрыл дверь, выждал минуту и затем вошел. Включил фонарик. На столе пустые бутылки, стаканы. По глиняному, в выбоинах, грязному полу разбросаны какие-то бумаги.
На крыльце раздался шум. Комбат погасил фонарь и стал у двери, держа наготове пистолет. И тут же раздался голос Каверзнева:
– Давай, топай сюда, б-б-беглец. К немцам, небось, спешил?
Комбат выскочил на крыльцо. Вновь усилилась автоматная стрельба, и трудно было понять, где теперь немцы, а где наши. Над селом повисли осветительные ракеты.
Петька, чем-то взвинченный, необычно бледный и хмурый, доложил:
– Вот, ф-ф-фрукт, бежал куда-то без оглядки. Может, староста. – Он подтолкнул вперед дрожащего осенним листком старика.
– А вы хто будэтэ? – спросил дед, шагнув к Субботину. – Полицаи?
– Что, похожи на них? – спросил капитан.
– Ничь, погано выдно. В ций хати булы полицаи. А он у тий – штаб нимцив, будь вони прокляти. То моя хата. Нас з бабцею у погриб земляный выгналы.
– Мы свои. Приглядись-ка, дед, – подобрел Петька, и поднес к глазам задержанного шапку со звездочкой. Дед потрогал ее и упал на колени. Сквозь слезы сдавленным неожиданной радостью голосом заговорил:
– Соколы мои, соколы яснии… Дождалыся!
Семен едва сдержал слезы, глядя на этого измученного старика. Теперь он свободен! А тот поднялся с колен и начал расстегивать дрожащими руками ворот рубашки. Затем снял с шеи крестик, висевший на толстой нитке, и протянул Субботину:
– Визьмы, сынку. Вин мэнэ збериг на перший пилилистичеський и в громадянську. Нехай и тэбэ бороныть вид смэрти.
Субботин взял крестик и, поразмыслив, протянул Каверзневу:
– Носи, Петро, на счастье. И не отказывайся.
Каверзнев было растерялся, но затем молча взял крест и положил в карман гимнастерки.
В разграбленном немцами селе ярко горели хаты, сараи. Ружейная и пулеметная стрельба постепенно утихала. Уцелевшие гитлеровцы, бросая орудия, машины убегали через голые порубанные сады, оставляя Крутой Яр.
Субботин положил руку на плечо старика, сказал:
– Перебирайтесь в свою хату. А мы пойдем дальше.
Утром с почестями похоронили погибших. Их положили в глубокую братскую могилу. Комбат не сдержал слез. Они облегчали боль утрат. Увидел старика, принявшего его и Петьку за полицаев. Он шел к свежей братской могиле с припущенным красным знаменем. Защемило сердце. «Сохранил-таки знамя. Спасибо тебе, дед». И, глядя на вытиравшего слезы Каверзнева, подумал о том, что настоящие мужчины плачут, когда теряют настоящих друзей.
В этот же день прилетела радостная весть: войскам, в том числе и 99-му отдельному мотоциклетному батальону, форсировавшему Днепр, освобождавшему Берислав и Херсон, Верховный Главнокомандующий объявил благодарность.
– Комбат, нужен митинг, – сказал замполит Ушаков.
– Собирайте людей, Георгий Иванович.
Разведчики с большим воодушевлением встретили приятное известие… К ним обратился капитан Кравченко: «Товарищи солдаты, сержанты и офицеры! Благодарность Верховного Главнокомандующего ко многому нас обязывает. Мы должны уничтожать врага, быстрее гнать его с нашей земли. Поклянемся же, товарищи, что мы не пожалеем своих сил и жизней, разгромим оккупантов и как можно быстрее освободим город Николаев».
Субботин, окинув собрание добрым взглядом, зачитал обращение Военного совета 22-й армии. В нем, в частности, говорилось:
«Товарищи солдаты, сержанты, офицеры и генералы! Нас ждут еще миллионы братьев и сестер, отцы и дети, страдающие в немецко-фашистской неволе.
Впереди нас город Николаев – гордость украинской индустрии. Напряжем же силы, крепче ударим по врагу и освободим в ближайшее время город Николаев! Вперед, славные воины! Николаев будет наш!»
…Батальон, усиленный артиллерией, подразделениями противотанковых ружей и саперами, утопая в грязи, упорно продвигался к Николаеву. Комбату сообщили, что в Николаевском порту будет высажен десант и батальону надлежало установить связь с ним и поддерживать его боем.
Десант был скрытно высажен в ночь на 26 марта. В него входило 55 моряков из 384-го батальона морской пехоты и 12 солдат одной из частей 3-го Украинского фронта. Командовал им старший лейтенант К.Ф. Ольшанский.
Бесшумно сняв часовых, десантники взяли здания нового элеватора и порта, приспособили их к обороне.
Той ночью Субботин после короткого встречного боя у группы высоток вел свой батальон впереди бригад корпуса к пригороду Николаева – Водопою. Разведчики доложили, что невдалеке тянется железнодорожное полотно, но оно разрушено фашистами.
Переместились ближе к насыпи. Легче стало идти. И вдруг в небо взлетели ракеты. Все без команды упали на землю. Но стрельбы не было. Значит, немцы не заметили передвижение батальона. Комбат приказал выслать разведку. Она доложила: левее насыпи, метрах в ста, движется вражеская колонна. Гитлеровцы, очевидно считая, что русские еще далеко, спокойно отступали к Николаеву, освещая ракетами путь.
– Трахнуть бы из усих стволив, – предложил капитан Кравченко.
– Опасно, – возразил рассудительный старший лейтенант Башкиров. – До полка их там. Контратакуют, нам нелегко придется.
Субботин, подумав с минуту, спросил:
– А что, если мы под бочком у фрицев пройдемся как можно дальше?
Башкиров высказал сомнение:
– Оторвемся от своих, можем в котел угодить.
– Не тот сейчас момент, чтобы этого бояться, – возразил комбат. – Вперед, как можно дальше, пойдем. Панику посеем, не упустим лису из норы.
Батальон двигался теперь параллельно с колонной немцев. Те вели себя спокойно, видимо, приняв двигавшихся в темноте гвардейцев за своих. Обостренный слух комбата различал редкую гулкую дробь пулеметов и прерывистый гул моторов.
К рассвету разведчики оказались вблизи города. Но на пути к нему встал укрепленный пункт Водопой.
Субботин услышал непрерывную стрельбу в Николаеве. Это вел бой десант. Вдруг неподалеку раздались взрывы. Тут же взахлеб застрочили пулеметы. Оказалось, разведчики, высланные вперед, наскочили на мины. То же самое случилось с первой ротой, когда она начала рассредоточиваться. Батальон залег. Комбат к этому моменту уже перешел за насыпь и очутился с группой гвардейцев на голом месте – ни куста, ни дерева – под пулеметным огнем. Выход один – возвратиться за насыпь. Но как? Пули – роем, головы не поднять. Нарастал, ввинчиваясь в уши, вой мины. Фрицы пристреляются, тогда – амба!
Субботин увидел широкую трубу, проложенную под насыпью. Метнул гранату туда, где захлебывался скрытый в бетоне пулемет, и кинулся к спасительной трубе. Прополз по ней метра три и уткнулся в твердь: труба оказалась перекрытой.
Можно было пересидеть в ней до удобного момента, но именно теперь комбат должен быть с батальоном. Командовать! Выбрался из трубы и сразу же упал: пулемет не давал шевельнуться, будто стрелял только по нему. «Неужели все! Ну, сволочи!» Вскочил и, петляя, побежал к насыпи. Пулемет бил яростно. Несколько бойцов догнали комбата, окружили, прикрывая собою от пуль.
Двое упали, сраженные наповал. Субботин перекатился через насыпь, снял шапку, прошептал: «Спасибо вам, родные. Отомщу гадам». Болью зашлось сердце. Только что они были живы. А теперь их нет. И никакие силы уже не вернут их в этот мир. Как в нем все просто и как жестоко!
Сколько человеческого горя, крови, смерти пришлось увидеть ему на фонте. Как жаль было терять молодых, жизнерадостных, веселых ребят и мудрых, повидавших всякого в жизни солдат и офицеров. Каждый из них был верным сыном Родины, настоящим героем. Живые будут помнить о них! Непременно!
Комбат приказал артиллеристам выкатить орудия на прямую наводку. Под прикрытием их огня саперы проделали проходы в минном поле. Батальон атаковал опорный пункт, но успеха не имел. От сильного минометного обстрела нес потери. Смертельно ранили командира взвода лейтенанта Быкова. Субботин должен был вручить ему орден Красного Знамени за предыдущие бои, и не успел… В обе ноги был ранен начальник связи старший лейтенант Вошковец. Его отправили в медсанбат. Прощаясь, этот двухметровый великан, не знавший страха, заплакал:
– Я еще вернусь к вам, ты веришь, Семен?
– Верю. И буду ждать…
…Тревога овладела комбатом. Подмога не подходила, а фашисты словно озверели и непрерывно контратаковали. Гвардейцы окопались и сдерживали их отчаянный напор. И только к утру двадцать восьмого марта огонь немцев внезапно ослаб. Они начали поспешно отходить к переправе.
Прибывший в батальон связной передал приказ во что бы то ни стало прорваться в город и переправиться на правый берег Южного Буга. Сообщил, что соединения 2-го гвардейского механизированного корпуса перешли в решительную атаку и противник, ошалело огрызаясь, отступает к переправам.
Об этой новости узнали все бойцы. Люди подтянулись, будто живой воды напились, заявляли: «Мы первые ворвемся в Николаев».
Субботин снова поднял батальон в атаку. Прикрытие, оставленное гитлеровцами, раскололось, как льдина, пропитанная водой. Гвардейцы, не ввязываясь в перестрелку, устремились к долгожданному Николаеву.
А город горел. Полыхали склады, больницы, магазины… Немцы с тупой настойчивостью взрывали причалы порта, цехи судостроительного завода, электростанцию. Вой пикирующих самолетов, грохот зениток, разрывы фугасных бомб, траурные дымы пожаров…
И в этом аду беспорядочно бегущие фигурки бойцов казались беззащитными, обреченными на гибель. А на самом деле это было вдохновенное безумство храбрых, когда исход большого сражения во многом зависел от дерзости и безмерной отваги одиночек и стойкости мелких подразделений.
Субботин, вслушиваясь в хаос саднящих душу звуков, читал ход боя. Батальон, ведя скоротечные уличные схватки, упорно пробивался к элеватору, где сражались моряки-десантники. Когда, наконец, добрались, комбата удивила вдруг показавшаяся роковой тишина. Забыв об опасности, он побежал, перепрыгивая через кучи кирпичей, к помещениям, где, по его расчетам, должны были находиться десантники. Гвардейцы бросились вслед за комбатом.
Но было уже поздно. Всюду виднелись следы недавнего неравного боя. Сотни фашистских трупов валялись у элеватора. Тут же – обгоревшие тела моряков. Сквозь слезы смотрел на них Субботин, шепча: «Я так к вам спешил, ребята».
– Тут р-р-раненый есть! – услышал он охрипший голос Каверзнева и встрепенулся.
Мигом побежал на крик и у развалин увидел бойца в разодранной гимнастерке, из-под которой виднелась окровавленная тельняшка. Это был Н.Н. Щербаков. Ему оказывали первую помощь…
Тем временем саперы обнаружили в элеваторе много взрывчатки. Гитлеровцы готовили его к уничтожению, да не успели, видать, сдали у них нервы.
Двое суток длился неравный бой мужественных десантников, отбивших восемнадцать вражеских атак. На них остервенело лезли три батальона пехоты, непрерывно вели огонь артиллерия, танки, их поливали свинцом тяжелые пулеметы. Гитлеровцы применили огнеметы. Но морские пехотинцы выдержали натиск фашистов. До семисот солдат и офицеров противника нашли могилу у стен элеватора.
